Never

Часики тикают. Секунда спешит за секундой, сливается в минуты, перетекая в часы. Сраная вечность. Накрахмаленный воротничок зверски натирает шею, дебильная бабочка кажется удавкой, и даже эта идиотская прическа с пробором (Лидия настояла. Разумеется) бесит. Бесит так, что скрипит зубами, едва сдерживаясь, чтобы не разбить костяшки о гладкий кафель или не не расхерачить зеркало. Холодно. Так холодно, что дыхание вырывается сизым облачком, и пальцы теряют чувствительность. Ты не можешь. Ты не станешь, ведь правда? Похер. Похер, мне все равно. Хоть пропади ты вообще... Дверь тихонько и коротко скрипит, сразу же закрываясь. Джексон не поворачивается. Упирается лбом в холодное зеркало, глаз не открывает. Дышит через раз, но слышит, как он останавливается точно позади. Осторожно, будто боясь, кладет руку на плечо. Руку с этими длинными пальцами, в которых он, Джексон, переломал бы каждую косточку, чтобы и не думал, не смел, чтобы не рыпался даже, сучонок. — Лапы убрал, — отрывистой хлесткой пощечиной наотмашь. — Выслушай, Джекс. — Поебать. Меня и не было бы здесь, но ты знаешь нашу милую банши. Проще дохлую мышь сожрать, чем убедить ее, что не голоден. Лейхи, съеби по-хорошему. Рука с плеча не исчезает, поглаживает, чуть сжимает, пытается успокоить. И только бешенство разжигает. Вырвать бы руку эту к херам...или ухватить крепче, впечатать в стену, как прежде, сдирать одежду, вгрызаться в эту белую шею, слизывая привкус земляных орехов и свежего хлеба. — Я не хочу этой свадьбы, ты знаешь. Но мой отец... и дом... и залог. Эта женитьба решит все проблемы. Джекс, блять, ну послушай меня. Я не люблю ее. Никогда не любил! "Я тебя люблю, ты же знаешь" Уиттмор разлепляет глаза, наконец, оборачивается медленно, театрально. По комнате будто разноцветные круги плывут, нанизываясь один на другой, а пальцы ледяные, даже не гнутся. Но губы кривятся в прежней брезгливой усмешке, заламывает бровь, бросая надменно: — Серьезно решил, что меня волнует такая хуйня? Мне насрать, Лейхи, фиолетово. Ровно. Айзек губы кусает, и нежно-голубой взор затягивает мутной пленочкой. В груди у Уиттмора что-то сжимается, трескаясь снова и снова (и что бы это могло быть? там пусто, там пусто давно), но он лишь ведет безразлично плечом и будто не помнит, как чертов небосвод грохнулся на голову, прижимая гранитной махиной к земле, когда Айзек признался. Признался всего за неделю до... когда больше не смог врать и скрывать. "— Что ты делаешь, блять, идиот? Я же люблю тебя. Все дело в деньгах? Я дам твоему папаше, сколько захочет. Только не надо, Айзек, малыш... — Он нас обоих пристрелит скорее. Джексон, ведь ты же знаешь отца..." — Мы ведь и раньше скрывали. Ты Лидии не сказал, даже когда вы расстались. Ничего не изменится... — Ты правда дебил? Дебил, придурок и эгоист. — Я не могу потерять тебя, сдохну... Да ладно? Ничего, что я УЖЕ мертв? Твоими стараниями, мальчик. Короткий выдох. Переждать пару секунд, года пол под ногами перестанет качаться. Тронуть кончиками пальцев гладкую скулу. Мой мальчик... Иди, уходи, пока я держусь. Пока могу, пока не сорвался. — Айзек, иди, гости ждут. И невеста. Элли не заслужила, чтобы ее заставляли ждать у алтаря. Иди, я прошу, — обманчиво-мягко, просяще. Только не моргай, не моргай, не моргай. Только не смей. Не надо, чтобы он понял, увидел... — Поцелуй... И тянется как к солнцу цветок, хлопая пушистыми ресницами. Красивый, как ангел. Гореть тебе в аду, не иначе. Прижать палец к обкусанным губам, отодвинуться сквозь шум в голове. — Поговорим еще, ладно? Просто иди. — Джекс? Ты же любишь меня? Ты все еще?.. Усталый кивок и стиснутые зубы, и ногти, до крови впивающиеся в ладони. — Иди... Через 10 минут лучший друг подружки невесты покинет место торжества через заднюю дверь, спустив перед этим телефон в унитаз и сорвав с шеи осточертевшую бабочку. Через 13 минут серебристый Porshe, взвизгнув шинами, сорвется с места и почти моментально растворится в облаке пыли. Через 27 минут вырулит на автостраду, ведущую к аэропорту. Все это время жених у алтаря будет силиться прошептать "да", тщетно выискивая кого-то глазами среди гостей и виновато улыбаясь смущенной невесте. — Элли, прости... я не мог даже дышать, — уже позже просипит он, понимающе сжимающей его руку девушке в тот момент, когда самолет до Лондона вырулит на взлетную полосу. А Лидия Мартин будет снова и снова набирать один и тот же номер, слыша в ответ равнодушный механический голос, предлагающий попробовать дозвониться чуть позже.