Never

Не страшно. Не страшно. Не страшно. Не... Гулкий хлопок закрывшейся двери, и веревки, врезающиеся в запястья, сдирающие кожу до крови. Липкая пленочка пота на изгибающемся дугой теле. Неразборчивый хрип с искусанных губ. Шелест шагов по холодному камню. Лицо, выплывающее из мрака. Не лицо — застывшая маска. Неподвижная, бледная, гладкая. И лишь глаза — яркие, живые. Как серебристая блестящая ртуть. Тяжелая, темная... ядовитая. Кончиком ледяного пальца — от уголка глаза вниз по скуле. Будто стирая невидимый след от слезы или дорожку подсохшей крови. Уже не вздрагивает, не пытается сжаться в комочек, подтянуть колени к груди. Глаза в глаза, не мигая. Сизый клубящийся туман и чистое-чистое высокое небо. — Не дергаешься больше? Похвально, — не радость, не одобрение, не равнодушие даже. Что-то механическое, пустое. Бездушное. — Зачем я здесь? Губы давно растрескались, и в глотке так пересохло, что несколько слов едва-едва удается вытолкнуть наружу. И тут же заходится булькающим, надсадным кашлем. Будто густая кровь клокочет в горле. — Потому что я так хочу. Холодные губы скользят по скуле, а длинные ресницы вздрагивают, опускаясь, когда пленник втягивает воздух сквозь зубы, а потом задерживает дыхание. Зрачки расширяются, затапливая радужку. И глаза сейчас как черные ямы, бездонные провалы. — Ты боишься, Айзек. Не надо, не бойся. Я просто не могу отпустить тебя. Тебе больно, но это пройдет. Ты нужен мне, Айзек. — З-зачем? — Потому что я люблю тебя, глупый. Ладонь на ощупь больше напоминает гранит. Гладит, исследует, знакомится. Мурашки из-под пальцев — врассыпную по плечам и груди, на длинные, замерзшие руки. Губы влажные и холодные, как кубики льда. Поцелуи-касания, бледно-голубые следы, остающиеся на коже. Разве любовь бывает — такой? А потом — темнота. Гулкая и пустая, как пересохший колодец в пустыне. >... ...< Голова тяжелая и пустая. Нет сил, чтобы приподнять от подушки, невозможно даже посмотреть по сторонам. Лишь чувствует, что путы больше не стягивают руки и ноги. Но тело будто парализовано. Или слишком измождено, чтобы шевелиться. — Ты должен попить. Все тот же голос, но с какими-то другими, неправильными нотками. Как будто звук сломавшегося механизма. Что-то изменилось. Что-то не так. — Ну же, давай. Айзек. Комната плывет перед глазами, и Лейхи смотрит на все будто со стороны. Как Джексон присаживается рядом, приподнимает голову, устраивая на своих коленях, пропускает спутанные волосы сквозь пальцы. Гладит нежно (нежно?!) и смотрит, смотрит, смотрит... Прохладная жидкость — на губах и во рту, течет в горло, и будто пробуждает к жизни. — Д-джексон? Что?.. — Т-с-с-с-с, все хорошо. Полежи, у тебя мало сил. Ты слишком устал, мальчик мой. Выдох. Теплые ладони на висках, и странная легкость, растекающаяся по венам. — Тебе еще больно? Потерпи, скоро пройдет. Больно? Айзек закрывает глаза, прислушиваясь к телу. Не больно. Уже не больно. Не страшно. Только холодно так, что ноги почти сводит судорогой. Джексон будто мысли читает, накрывает бережно невесть откуда взявшимся одеялом. И сам прижимается близко-близко к худому, избитому телу. Греет как печка. — Все будет хорошо. Ты мне веришь? Веришь, малыш? Верю ли? Хочет засмеяться, но ладонь поглаживает затылок и словно отключает сознание, перенося его в какие-то дальние дали. Куда-то, где свежий ветер шелестит в зеленой листве, где солнце гладит теплыми лучами золотистую от загара кожу, где много-много света, где нет боли и сырости, крови. Куда-то, где так хорошо. Куда-то, куда еще пробивается тихий опечаленный голос: — Я люблю тебя, понимаешь? Я не смогу... >... ...< — Ты никогда не простишь меня, правда? Айзек открывает глаза, но видит перед собой лишь ссутуленные плечи и опущенную голову. Переводит взгляд на себя — застегнутая на все пуговицы рубашка, джинсы, кроссовки. И раны, ссадины больше не ноют, не кровоточат, не болят даже. — Ты ненормальный. Псих. Сумасшедший. Знаешь это? — Я просто люблю тебя, — все еще не поднимая глаз, все еще сжимая ладонью собственное горло, все еще вздрагивая от каждого своего слова. — Я не мог... когда ты далеко. Ты мне нужен. Но я не могу и вот так. Я чудовище, Айзек? И это не вопрос даже. Молчание в ответ звонкое и тревожное. Грохочет громче обвинений и криков, хлещет больнее ударов. Айзек поднимается с кровати, покачиваясь от слабости. Хватается руками за стены, с отвращением отталкивая протянутую для опоры руку. — Я люблю тебя, Лейхи. Веришь? Люблю... — Ты мог попробовать позвать меня на свидание. Ведь мог? Ах, да, ведь Айзек Лейхи — нищеброд, неудачник, как мог опуститься до него такой золотой мальчик, как Джексон Уиттмор? Избалованный сынок своих родителей, привыкший получать все, что хочет, по щелчку. "Я тебя ненавижу. Ненавижу!", — пульсирует в висках, но слова эти застревают где-то внутри, будто к нёбу прилипли, их не получается даже выплюнуть... Ну и ладно. Там, впереди, — приоткрытая дверь и желтый свет льется в комнату с лестницы. Еще пара шагов — и он почувствует солнце на коже и ветер в волосах, и... И сильный рывок со спины, руки обхватывают поперек груди. И мокрая щека, прижимается между лопаток. — Пожалуйста, Айзек. Пожалуйста, останься со мной. И слово, готовое разрезать воздух, как ножик, вдруг растворяется на губах. И Айзек Лейхи даже не вздрагивает, разворачиваясь в кольце его рук. Медленно-медленно поднимает глаза. Глаза, в которых Джексон читает ответ на вопрос. — Что мне сделать? Скажи? Я сделаю, веришь? — Верить? Тебе? — Что мне сделать, блять, Айзек. Просто скажи! Что угодно. — Сдохни. Просто больше не мучай меня. Руки разжимаются, опускаясь. Айзек чувствует — его больше не держат. Не смотрит на сжатые губы, не видит остекленевший взгляд. "Я люблю тебя" "Мне все равно" А впереди — влажный ветер с запахом дождя, и первые цветы на лужайке. И солнце весеннее, теплое. Такое яркое, что слезятся глаза.