Never

От него разит потом, улицей, грязью, чужим парфюмом. Снова. У него в глазах надменный вызов блестит заточенной сталью: "Давай же, будь хоть раз мужиком, яйца, блять, отрасти". У него губы твердые и холодные, будто из камня высеченный барельеф. У него и мускул не дрогнет на этом красивом, совершенном лице. И скулы. Скулы все еще острые, пальцы порежешь. Стайлз помнит, он резался. Каждый раз — до крови. Каждый раз — иголки под ногти и сердце в ленты. И шрамы на ладонях уже не заживают. А то, что когда-то звалось гордостью так задолбалось пищать откуда-то из-под плинтуса задушенной мышью. — Джексон, я заебался. Все. Солоно на языке, и глаза настолько пропитались влагой, как тучи — дождем перед грозой. Лишь шевельнись, и лопнет, прорвет. Шевельнись, моргни, выдохни. Или просто загляни в глаза, что холоднее штормового предела, и споткнись о привычное (привычное? да нихера! как к такому привыкнешь?) равнодушие, смастери из него удавку покрепче, как раз пригодится. "... ведь ты без него — никто и никак, ты не сможешь!", — визжит подсознание и, кажется, пытается грохнуться в обморок. Идиотизм. Воздух густой и какой-то пластичный, будто резиной пропитанный. Стайлз слышит, как парень (все еще его парень, ты помнишь?) шумно и быстро втягивает воздух ноздрями. Как дорожку кокса. Пауза. Приход. — Что это значит? У него голос сиплый и мешки под глазами. У него пока еще не жженные вены, и ни разу не было ломки. Он не пропадает по опустившимся притонам, но его невнятные дружки, о которых он никогда не говорит ни слова, с каждым днем все отвратней, все гаже. Стайлз заебался. Стайлз больше не хочет быть наивным лошком, которого трахают время от времени, а потом меняют на тусовку, на дозу и унюхавшуюся толпу оболдуев, среди которых их имена никто и не помнит. Но ведь Джексу плевать. Джексон Уиттмор всегда поступает лишь так, как он хочет. Однажды он по какой-то неясной никому в Бейкон Хиллс прихоти захотел Стайлза Стилински. Захотел и забрал. А потом увез с собой в Лондон. — Я жду тебя сутками из всяких притонов. Жду, пока ты гоняешь по ночным улицам и пригороду и разбиваешь в хламину тачку за тачкой. Я жду, когда ты являешься под утро, и от тебя за милю разит чужим потом и чужой спермой. Я не хочу больше ждать тебя, Джексон. Это... это пиздец как непросто. Говорить все это, пытаясь одновременно откусить свой же язык, потому что в грудине сразу будто выломали пару ребер, разворотили дыру, а потом набили песком и сухой травой, чтобы не было видно. "Потому что я без тебя не смогу". Но с тобой я просто исчезну. Ты растопчешь меня в перерывах между тусовками и уличными гонками, и, скорее всего, совсем того не заметишь. — Ты знал, на что соглашался, когда поехал со мной. Холоднее апрельского дождя. Каждое слово — пригоршней воды куда-то за шиворот. Я знал, твоя правда. Но надеялся все же. На что? Быть может, всего лишь на то, что нужен тебе, что значу чуть больше, чем красивая игрушка, о которой вспоминают только в постели. И то не каждую ночь. — Знал. Но не думал... Не думал, что в Лондоне будет так холодно, Джексон. Ты знаешь, что иногда я сутками не слышу живого человеческого голоса, а в некоторые ночи методично обзваниваю больницы и морги, не то боясь найти в одной из них тебя с передозом или проломленной черепушкой, не то молясь о том, чтобы ты навсегда забыл дорогу домой? В дом, который так и не стал моим. И не станет. Он всегда казался далеким, недостижимым. Джексон Уиттмор. Трахал самую красивую девчонку, рассекал на самой крутой машине, тусовался с самыми крутыми парнями. И даже не смотрел в сторону нелепого, нескладного Стайлза, пока... пока что-то неуловимо не изменилось. Вот только Стайлз так и не понял — почему, для чего. Для чего ждал его после занятий и до ночи катал по пыльным, безлюдным улочкам засыпающего городка. Не разговаривал даже, бросал что-то раздраженно сквозь зубы, курил одну за другой, а после полуночи тормозил возле стайлзова дома и перед тем, как раздраженно мотнуть головой, безмолвно сигналя: "на выход", впивался в губы грубым, отчаянным поцелуем, как в обрыв на байке бросался. До крови. Уже тогда до боли и крови. А Стайлз... Стайлз, наверное, любил его с самого начала. Он смотрит сейчас. Сканирует безмолвно, пытается считать эмоции и желания. На секунду в глазах, твердых, как горный хрусталь, мелькает какая-то тень — проблеск эмоции. Волнение? Опасение? Или всего лишь легкое дуновение от мелькнувшего где-то на задворках сознания страха? Страха его потерять... Как же, мечтай. — Стайлз... Имя прищелкивает на языке мятной конфетой. Он с места не двигается, но тянет к себе, обволакивает и пленит. Он везде, он под кожей, он в венах, во снах и кошмарах. Он в черном кофе с корицей, который Стилински пьет по утрам. Он в свежих, хрустящих простынях, на которые роняет его, срывая одежду. Он в вспышках молний за окном и раскатах грома в грозу. Он в визге шин спешащих куда-то авто. В дождевых каплях на коже, в тумане, забирающемся за воротник. В Лондоне так часто туманно. А Стайлз любит солнце. В Лондоне совсем нет тепла, и Стайлз замерзает. В Лондоне... в Лондоне так одиноко с тобой, что хочется порой пойти и сигануть в мутные воды Темзы с Тауэрского моста. — Все кончено, Джекс. Быстро, как падающая вниз гильотина. — Не надо. Шепотом, царапающим зудящую кожу, оседающим жжением в веках. — Не уходи. Должно быть, это сон, потому что обычно во сне так мерзнут руки, а еще не можешь ни выдохнуть, ни пошевелиться — сделать хоть что-то. Просто тупо смотришь, забывая моргать, а тело, как ватой набито. И в голове звенит пустота. — Я... не смогу. Я... Глотает так громко, почти оглушает. И зрачок скачком расширяется, превращая глаза в черные дыры. "Не сможешь? Ты, ты, ты. Все время ты, Джексон. Как же я? Ведь ты почти уничтожил меня". Молчит, и одинокая соленая капля, сорвавшись с ресниц, повисает где-то на кончике носа. И страшно, так страшно, что протянет руки, коснется. "И тогда я не смогу сказать "нет"". — Я сделаю все. Я мудак... Блять, ну, пожалуйста, Стайлз. Что? Что мне сделать, чтобы ты передумал? — Ты не сможешь, — голос осип, как будто Стайлза долго-долго душили, сжимали гортань, дробя сильными пальцами позвонки и хрящи. — Ты не сможешь полюбить меня. А я устал любить за двоих. 〜 ты вообще не умеешь любить 〜 Губы вовсе не кажутся камнем, когда осторожно собирают капли с лица, когда пересчитывают привычно родинки-метки, трогают ямку под ухом, вызывая протяжный, почти жалобный стон. Не надо, не мучай. — Прости. Стайлз. Блять, я и извиняться-то не умею. Правильно, лучше всего ты умеешь отсасывать или трахать. А еще красиво кончать, так одухотворенно и пошло одновременно... Мне иногда кажется, я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что не любишь, не отпускаешь... — Знаешь, Джекс, ты какой-то моральный урод. Знаю. Согласно кивает, осторожно привлекая чуть ближе. — Никогда не умел сказать, признаться. Никогда не умел раскрыть то, что чувствую. — Ты умеешь чувствовать? Какой-то театр абсурда. Потому что Джексон и чувства — это более нелепо, чем Скотт МакКолл, например, в балетной пачке. Или Лидия Мартин на байке с сигарой в зубах. — Помоги мне. Научи, покажи, я не знаю... Чувак, ты жалким таким и не выглядел-то ни разу. Кажется, даже в моих дебильных мечтах. — Да что тебе надо еще от меня, боже? — Научи? Научи, как любить тебя, как сделать счастливым. Определенно, небо упало на землю. Вороны улетели из Тауэра и Елизавета II дала-таки первое интервью под занавес жизни... Стайлз хочет засмеяться, заржать во все горло, оттолкнуть и идти уже собирать свои вещи, чтобы успеть в аэропорт или на паром — вообще неважно куда, только подальше отсюда, из западни, из ловушки. От этого самовлюбленного мудака с такими нежными пальцами... Стайлз хочет, но опускает ресницы и тихонько кивает, а потом тянется к мокрым от его же собственных слез губам, чтобы ответить на поцелуй. Может быть... Может быть, не все еще так безнадежно?