Never

Джексон где-то видел уже такое. Однозначно. Слизывал с губ крем с теми же нотками малины и дыни, забрасывал в рот разноцветные, как радуга, драже с молочным шоколадом внутри. И в горле щекотало от постоянного смеха. Яркого, выжигающего глаза. Как закат. И летел, каждый день день летел кувырком в глаза цвета полуденной неги. Прозрачно-голубые и глубокие при этом, как бездна. С колючими кристалликами льда, что таяли моментально всего лишь от касания кончиков пальцев к щеке. — Я... я тебя помню. Этот парень... Айзек, он точно знает, что его зовут Айзек. Имя такое же солнечное, как эта улыбка, что сейчас робко, едва-едва изгибает краешек губ. Точно не может насмелиться. Не дается. Длинными пальцами взбивает золотистую стружку кудрей и выглядит так очаровательно-растерянно, что хочется обхватить руками и повалить на кровать, чтобы дрыгал ногами и визжал, как девчонка, а потом хохотал заливисто и счастливо. Джексон помнит. Он помнит, что Айзек Лейхи в его руках пахнет счастьем. Он и есть настоящее счастье. Целый мир, который прямо вот здесь, бьется пульсом в запястье. Кажется, он знал его всю свою жизнь, которая стерлась вдруг всего лишь одним взмахом золотистых ресниц. Рухнула в образовавшийся где-то позади разлом. Джексон знает, что не оглянется и не пожалеет ни разу. "Я правда помню тебя". — Я... эм... — Айзек смешается и покраснеет отчего-то яркой волной, что затопит лицо и спустится по шее, теряясь под распахнутым воротом поло. Красивый. До покалывания в кончиках пальцев, до замирающего стука в груди, до сладкой тяжести в паху и ненормальной, счастливой улыбки. — Мне кажется, вы обознались. Я всего лишь... хотел... узнать, желаете заказать что-то еще? Пирожные и какао ему приносил явно кто-то другой. Такой нескладный мальчишка, весь в родинках и, кажется, с шилом в непоседливой заднице. Джексон еще подумал, что лицо кажется смутно знакомым, но потом просто забил, потому что... потому что опостылевший лондонский туман остался, наконец, позади, как и навязший на зубах звон Биг-Бена, и тяжелые, медленные воды Темзы, в которые иными ночами хотелось сигануть прямо с моста, вниз головой. Так, чтоб больше не выплыть, а потом не пожалеть об этом ни разу. Где бы оно ни случилось — это "потом". — Я бы выпил кофе, наверное. Составишь компанию? Знаешь, я в Калифорнии всего второй день. И, к своему стыду, даже не знаю, как называется этот город. Сконфуженная усмешка, и волна удовольствия накрывает с головой, как прибой, когда он видит растерянное удивление, а потом робкий кивок в ответ. И еле удерживается от желания вскрикнуть и подпрыгнуть, победно вскидывая кулак. Как тогда, еще в школе... Парень возвращается минут через десять, опускает на столик пару дымящихся чашек и тарелку с такими же пирожными. Стягивает неловко передник и усаживается напротив, вытягивая свои длинные ноги... А Джексон... Джексон громко глотает, с трудом отводя взгляд, потому что помнит, как ноги эти обхватывали его бедра, как выгибался в руках, откидывая голову... — Я... меня зовут... — Айзек... тебя зовут Айзек, я знаю. Вскинет испуганный взгляд, и где-то далеко, в самой гуще спутавшихся мыслей Джексона, мелькнет нечто неправильное: испугался, но не удивился. — Айзек. Да, мое имя. Ты... знаешь, ты такой странный. — Я ведь правда помню тебя. Словно какое-то неправильное, мутировавшее дежавю. Я помню все, чего быть не могло. Я ведь никогда не был раньше в Америке, знаешь?.. А еще прямо уверен, что, например, сейчас в твоей кружке — черный кофе с капелькой кленового сиропа, обязательно корица. Другой ты не пьешь. А булочки любишь с яблочным джемом. Не страшно, не странно, но и не все равно. Как-то очень правильно просто. Словно случилось именно то, что должно, и теперь он, Джексон, нашел свое место. "Теперь все правильно, я больше не буду чувствовать себя сломанной куклой или будильником, что однажды забыл зазвенеть". Айзек не отдергивает руку, когда чужая ладонь накрывает, поглаживая пальцем выступающие на запястье венки. Такие трогательно-голубые под почти прозрачной, пергаментной кожей. Он лишь втягивает воздух со свистом, и кончики опустившихся ресниц так сильно дрожат. А солнечный лучик путается в них, высвечивая сусальным золотом. Точно раскрашивает. — Это невозможно, ты понимаешь? Дитон говорил, что выхода нет. И только Дерек твердил, что ты найдешь дорогу назад, к дому, к стае. Несмотря на все, что она сделала с твоим сознанием. Та ведьма. Он говорил, что ты не забудешь пару... я... я... блять, Джексон, я даже не думал... Горячие капли — на пальцы. Почти обжигают. И, черт подери, наверное, что-то происходит, быть может, что-то плохое. Но Джексон чувствует, что на лицо прорывается сумасшедшая, шальная улыбка. Он не понимает ни слова, не знает, где очутился и зачем, что будет дальше. Он только уверен, что никогда больше не сможет выпустить эту руку. А еще точно знает, какой вкус у этих губ, что напротив, прямо сейчас. Кофе с кленовым сиропом, корицей. Малина и дыня. Сладкие, как крем тех самых любимых пирожных.