Never

Это похоже на выстрел в упор в маленькой запертой комнате. Разворочена грудь, и что-то гудит-звенит в голове, как отдача, как эхо многократно отразившегося от толстых стен звука. Ввинчивается в мозг, от которого остались ошметки. Странно, что не ноет под ребрами... впрочем... там ведь — навылет все от одного только выстрела. От картинки сплетавшихся рук, от губ, что выстанывали чужое имя. Губ, которые никогда не клялись, но... Некоторые из н а с — просто люди. — Вернулся. Он переступает порог, начхав на тонкую змеистую полоску из пепла рябины. Конечно, химера, и все нипочем. Врать, убивать, разносить, сука, на атомы. Больно? Стайлз не знает. У него дыра в груди размером с озеро Тахо. Дыра, через которую вылились все силы, все чувства. Все-все-все. Оставив взамен пустоту цвета космического ничто. Не заживает, никак, как ни старайся. Никакой мистики, ни намека на чудо. Некоторые из нас п р о с т о люди. — Стайлз, послушай... Ни подобия раскаяния в голосе. Может быть, лишь частичка сожаления, крошечной досады. На что? Забыл запереть двери? Не прослушал вовремя автоответчик? Спалился, как какой-то неопытный лох? У него и сейчас уголки губ изгибает привычная ледяная усмешка. И столько снисхождения в глазах. Тех самых, что давно не должны вспыхивать желтым. "Ультрамарин, Тео Рейкен. Знаешь, тебе всегда так чертовски шел синий. Твой... однозначно твой цвет. Твой вкус и твой запах — привкус соленого шторма на губах, терпкие водоросли, тина, что забивается в глотку, когда кальмар-убийца, обвивая щупальцами, тащит на дно. В темноту. Туда, где нет воздуха и никогда не было света. И не будет". — Я был уверен, что ты уже не вернешься. И правда. Он ведь уехал, сбежал, вычеркнул из жизни маленький городок с кучей проблем и парня, который никогда... так ни разу и не сказал, что любит. Быть может, даже не врал. Быть может, он, Стайлз, и правда для него все те их месяцы был просто одним из... Безликим в череде тех других, имен которых и не вспоминал на рассвете. — Стайлз, не молчи. Это... тот мальчишка... Черт, напряжение иногда надо снимать. Стайлз, тебя не было почти год, понимаешь? Дольше, чем мы были вместе... "Дольше, чем мы были вместе... Мы были? А были ли на самом деле эти МЫ, Тео Рейкен?" Он помнит. Стайлз помнит все от первой усмешки и разбитых о стену костяшек до привкуса виски на языке и следов от губ и жадных пальцев по всему телу, как россыпи звезд на карте ночного неба вперемежку с родинками, которые Тео пересчитывал каждую ночь. Следов, что не сходили так долго — никакой вам сверхрегенерации, что уж. Некоторые из нас просто л ю д и . — Ты видишь, я здесь. Мне не плевать, Стайлз. Ты мне веришь? Необычайно многословен. Выдыхает коротко, опуская ресницы, а Стайлз до сих пор помнит, как дрожали самые кончики — тогда, в их первый раз. Тогда вокруг была лишь звенящая ночь и огромная луна над капотом машины. Тогда пальцы /вначале, лишь в самом начале/ были ледяными от ужаса, а сердце бултыхалось где-то в желудке. Тогда... тогда оно было еще, — его сердце. Тогда еще он был. — Не молчи. Два шага вперед, и еще половина. А Стайлз не то что отшатнуться не может, он не моргает. И чужой выдох стелется по губам легким бризом, свежестью, мятой. Он как тряпичный паяц в руках кукловода. Он как один из тех детей, что уходили ночью из Гамельна под дудочку крысолова, чтобы никогда не вернуться обратно. — Ты мой, Стайлз. Ты всегда был моим. Нет сил, чтобы оттолкнуть его руки, и даже если б и были... Эти касания, без которых кожа — нет, не горит. Это как торф на болотах, что тлеет годы и годы. — Иди сюда. Ты мне веришь? "Тебе не нужно ответа. Тебе не нужно ничего, кроме безвольной марионетки, в которую я превращаюсь с тобой рядом. Гипноз? Наваждение? Быть может, разновидность болезни? Ты здесь, Тео, прямо под кожей, проник, просочился, как неизлечимый вирус, от которого избавит лишь смерть. Ты навсегда останешься здесь. Это правда?" — Хороший мальчик. Вот так. Ты ведь простишь меня, Стайлз? Ведь ты же все понимаешь? Мокрые, соленые губы. И пальцы, что сотрут влажные дорожки с лица. И руки, что обнимут, не позволят упасть. Поддержат, сожмут. И будут сжимать, пока Стайлз не начнет задыхаться. Как прежде. Больно. Это все-таки больно. Н е к о т о р ы е из них до сих пор — просто люди. "Я без тебя не могу. Не хочу".