Never

Сначала Стайлз видит скулы. Царапины, потеки крови на лице – не так уж и важно. Скулы, о которые пальцы порежешь, едва лишь коснешься. Дух вышибает, и весь Глэйд в эту секунду может катиться гриверам в пасть. Позже – глаза цвета остывающего пепла костра, или неба с востока над Стенами – перед самым закатом. Стайлз думает, так не бывает. Стайлз уверен, что видит очередной долгий мучительный сон без конца, без начала. Сон, от которого наутро останется чувство, что пинали по ребрам, а еще туман в голове и какой-то мох вместо мозгов, и все будет валиться из рук, а во рту останется мерзкий привкус, как после очередной попойки со знаменитым пойлом Галли. Только все в этот раз наяву. Он появляется не из лифта. То есть – вообще не с той стороны. Вываливается из Лабиринта, зажимая исцарапанной ладонью порез на щеке, весь какой-то чумазый, лохматый, взъерошенный. Стайлз думает, что это пиздец как неправильно. Стайлз видит его будто не здесь – в отглаженной, без единой складочки, рубашке, а еще в ботинках, смотреться в которые мог бы, как в зеркало. Надменная улыбка, полная превосходства. И почему-то вкус апельсина, как вспышка. И вот с чего бы? Он же этого чудика вообще первый раз в жизни видит. И… апельсин? – Стилински, – выдыхает пижон с каким-то облегчением прежде, чем улыбнуться и грохнуться под ноги. – О ком он вообще? Знаешь, а пялился он все время лишь на тебя, – Минхо щурится так, что от глаз остаются лишь небольшие щелки, поддевает незнакомца носком башмака. – Так еще не бывало ни разу – мы появляемся здесь со стертой подчистую памятью. Какого… этот кланкорожий тебя знает, шнурок? – Так не бывало ни разу, ты прав. Вот только моего имени он не назвал. А Стилински… в душе не ебу, что за тип. Вдруг понимает, что врет. Лучшему другу. У Стайлза под ребрами такое странное чувство. Конечно, этот неведомый зуд, который, наверное, и есть любопытство, толкает вперед, растормошить, расспросить, вот только внутренний голос /может быть, именно этот неведомый зверь и зовется разумом?/ приказывает заткнуться немедля. – Минхо, смотри, он пришел не из лифта. Что, если это новый виток испытаний? Что бы они не испытывали там на нас, как на крысах. – При чем тут крысы вообще? – Откуда я знаю? Просто к слову пришлось! Момент, и уже орут друг на друга, уже задираются, почти хватаются за растянутые воротники, почти что рвут «с мясом» пуговицы. Возможно, еще немного, и кинутся в драку, и тогда исход предрешить невозможно, потому что эти двое даже не мерялись силами никогда, потому что Минхо берег, как умел – с самого первого дня. Потому что Стайлз прислушивался к товарищу, что столько раз прикрывал его спину. – Его ужалили? Дайте пройти, – маленький пухлый Чак отодвигает двумя руками с дороги, а потом деловито ощупывает новенького, задирает изодранную рубашку /и на чем держится только?/ всего лишь, чтоб посмотреть. Глухой, раздражительный рык, почти рев, и Стайлзу хочется зажать собственный рот двумя руками, потому что… Да что с ним вообще происходит? Это же Чак, мать твою. И вообще, тебе-то до этого вот дело какое? – Тебе солнце голову напекло, пока изгалялся на стройке с красавчиком Галли? Стайлз, серьезно, что за хуйня? – Он не любит, когда его трогает кто-то чужой. И нет, он и под пытками не узнал бы свой голос. Нет, он не вспомнил свое прошлое за момент, ему не явилось какое-то откровение или озарение. Он просто знает, что должен… хочет беречь. Не может иначе. Откуда-то знает, что этот чужак нетерпим и брезглив, и нельзя, просто нельзя его трогать, даже касаться. Даже просто одежды, пусть и драных тряпок, что он с е й ч а с нацепил вместо брендовых шмоток Армани… Зависнуть, поняв, что думает на языке, которого прежде не слышал. Нет, даже не так… просто эти мысли и образы в голове – они откуда-то еще, не отсюда. – Да ну тебя нахуй, короче, – Минхо сплюнет в бешенстве на сухую, растрескавшуюся землю, истертую за сотни дней бегунами до стоптанной корки. – Как хочешь, я умываю руки. Он убегает красиво, смуглый, черноволосой, и в последних золотистых лучах сползающего за каменные стены солнца кажется бронзовой статуей. Стайлз мог бы в этом поклясться, хотя знать не знает, что это за бронза такая, и для чего. – Помоги, давай отнесем его в хижину, а то жарко до сих пор, как в адском пекле. Его бы раздеть да водой обтереть, справишься сам? Я пока из ручья натаскаю, – Чак лупает бесхитростными глазами, а Стайлз быстро на сухую глотает, и в горле будто наждаком проскребли. Кивает быстро и тут же забрасывает одну руку незнакомца себе на плечо. Чак слишком уж мал, чтобы попытаться помочь, но тут Бен подхватит с другой стороны. Голова незнакомца качнется, укладываясь на плечо. И да, сердце просто сходит с ума вовсе не от одурительного запаха лайма, не от того, как эта рука обвивает его. Просто жарко и тяжело. Просто Стайлз очень и очень устал искать выход из этой ловушки, запертый в мышеловке, где на выходе караулят механические киборги – чудовища намного реальнее тех, что он мальчишкой еще смотрел в страшилках по Netflix, похлеще тех, с которыми они расправлялись на раз-два в Бейкон Х… стоп… Что? Нет, определенно, ему башку напекло. Или, может быть, все проще, и гривер-таки достал его в последнюю вылазку, вот только след от укуса не заметил никто, а сейчас начинаются глюки. Отчего-то вдруг совсем без перехода вспоминает, что этот красавчик с острыми скулами… ох, вот бы Чак на минуточку отвернулся… приперся из Лабиринта. Продрался с боем, скорее. А вход туда только один – из известных. Следовательно… – Стайлз… ты улыбаешься так… жутко очень, – Чак попятится даже к выходу на всякий случай, и Стайлз отвесит себе мысленно и оплеуху, и пинок посильнее. Хер ли ребенка пугать, ненормальный. – Он – наш билет на выход приятель. Он поможет нам выбраться, обещаю. Наверное, Чак что-то ответит. Или Чак промолчит и тихонько выскользнет наружу, притворит за собой плетеную дверь и строго-настрого каждому накажет – не ходить, не соваться, не подслушивать и не дышать даже вблизи хижины. Стайлз не заметит. – Кто ты? – так тихо, что не слышно и самому, но отчего-то дыхание собьется, когда ресницы дрогнут, приоткрываясь. Глаза глубокие, серые, и зрачок, он огромный. – Стилински, – хрипло, закашляется, и Стайлз поспешит, кинется к лежанке, поднося к рассохшимся губам кособокую кружку, отчего-то ожидая, что сейчас его брезгливо пихнут, а потом витиевато пошлют, но незнакомец лишь жмурится и громко глотает. – Я не знаю, кто это. – Не помнишь. И нет, это не звучит, как вопрос, потому что тот, наверное, знал, или ждал, или видел уже что-то такое. Выдохнет, точно с силами собираясь, а потом начнет говорить, зачем-то закрывая глаза. Может быть, вспоминая? Он говорит непонятно и долго – про Бейкон Хиллс и Дикую охоту, про то, что охота за душами длится веками, что остановить их не сможет никто, потому что Скотта и стаю забрали, Тео мертв, а про Хейлов никто не слышал уже несколько лет, и в конце концов их город совсем опустел. – Мы из Лондона приехали… я вернулся, а там весь этот пиздец. Стилински, скажи, что ты вспоминаешь, и я пробирался в эту жопу мира не на экскурсию и не за сомнительным счастьем свидеться с этой образиной за стенами? Надменный тон никак не вяжется с исцарапанной рожей, и Стайлз не понимает, какого он хрена творит, когда пальцы вычерчивают линии на скулах. Нет, он не режется, но мыслить связно уже совсем невозможно. Если честно, совсем не хочется думать. – Блять, Стилински, очнись! Ты… это же ты? Стайлз?.. Почему-то кажется, что голос дрогнул, сорвался, и это так… неправильно что ли, будто ломает привычную картину мира. Это как довольный жизнью и окружающими Галли, не матерящийся Минхо или солнце, что вдруг взойдет однажды на юге, заливая землю под собой ярко-зеленым. Это, блять, нонсенс. – Я… не понимаю, о чем ты, я даже не знаю, кто ты. – Не помнишь? Ты, сука, правда, можешь не помнить меня? Без предупреждения, без нихуя, просто ладонь – на затылок, и губами – с запекшейся корочкой крови – точно на губы. Грохот в ушах громче смыкающихся врат Лабиринта, и… как лицом – в ледяную воду с разбега. – Джексон? – Ты правда думал, что посмеешь забыть? – Ты… сюда? За мной? То есть… ты же уехал, и… Айзек говорил, что ты и Итан… блять, боже, не слушай. Я… просто… то есть, как это все? – Охуенно красноречиво, Стилински, – закатит глаза так привычно, и почему-то вдруг захочется плакать. – Тебя поймали лассо и уволокли куда-то, не разобрался пока что. Какая разница, если я отыскал сюда вход, и точно знаю, где выход? Трещина это во времени или пространстве, или еще какая-то хрень. Давай выбираться отсюда? Говорит, говорит, говорит, а пальцы скользят по лицу, и к себе прижимает так крепко, время от времени жмурится и зарывается носом в макушку. Кажется, пока еще не очухался, еще не сознает, что творит. – Итан… – Отыскал как-то Эйдана, я не вникал. Ты можешь заткнуть свой болтливый рот на минуту? У нас куча времени до того, как откроют ворота. Я, блять, не собираюсь больше проебать ни секунды. – О чем ты?.. Быть может, о том, как скучал, как пересчитывал в каждом сне все эти бесконечные родинки своим языком, соединял их в созвездия, а потом опрокидывал на спину и, впиваясь в губы губами, возносил к звездам уже самого, не отставая даже на миг? Быть может о том, что Лидия Мартин всегда видела лучше, чем кто-то еще, и ее прощальное: «Я думала, ты никогда уже не поймешь», он осознает лишь сейчас, лишь целуя. Того, кого хотел с самого первого дня. Или о том, что Бейкон Хиллс еще подождет – до полного разгрома Лабиринта, а потом и ПОРОКа, ведь еще придется найти лекарство и уносить ноги от шизов, утаскивать целый вагон планолетом и помочь лучшим друзьям вернуться друг к другу. Им столько еще всего предстоит. – Нахер я совался сюда, ты придурок! Мы сдохнем здесь, и все будет зря. – Ты можешь вернуться, серьезно, я все понимаю, но не могу оставить их… Джексон, три года. Каких-то три года. Захочется рассмеяться. Он, Джексон Уиттмор, ждал его всю свою жизнь. И теперь… перегрызет горло своими зубами любому… – Показывай, что тут и как. И имей ввиду, этот китаец… – …кореец… – Неважно. – Минхо – просто друг, не ревнуй. – И не думал. – Прекрасно. Руки холодные, тянут через голову футболку так торопливо, так жадно. Так правильно, что ли. И кожа к коже – как новый вид искусства, как откровение. Как новый смысл жизни. Как лекарство. От смерти.