Never

– Я не вернусь. Галлагер прячет глаза, разглядывает не то грязь трущоб под своими ногами, не то носки обшарпанных башмаков. В горле у Стайлза комок, который продавить, вытолкать прочь стоит неимоверных трудов. Хотя б чтобы выдохнуть. Чтобы не сдохнуть. Вот тут прямо, на месте. – Ты зря перся в гетто, Стайлз, правда, это ничего не изменит. Я не вернусь обратно, я ничего не хочу. Ты просто… просто забудь, что я был? Вкус табака – отчетливый, яркий. Горчит безысходностью, приговором. Стайлз, он, наверно… не верит. Шагнет вперед по инерции, как в тумане, все еще помня пряный вкус хмеля, и одну на двоих сигарету, которую так быстро сменяли вот эти разбитые губы. Помнит, что в подворотне за клубом было темно и дождливо, но кровь в венах просто вскипала, а спину царапала разбитая кирпичная спина, и какая-то железка впивалась бедро. Но было… ему было так охуенно, когда рыжий грохнулся прямо в грязь на колени, когда обхватил своим охуительным ртом там, внизу. Искры из глаз, и пальцами – в волосы цвета заката. Позже утер усмехающиеся губы и выдал, глядя так блядски снизу вверх своими голубыми-голубыми, как море, глазами. – Кстати, я Йен. – С-стайлз. То есть, я не совсем. Но мое настоящее имя не выговоришь и после бутылки-другой чего-то покрепче, так что… – Приятно познакомиться, Стайлз. А потом… Йен был ласковый, внимательный, быстрый. Вот только не понял, что у Стайлза стал первым. Он не причинил никакого вреда, и даже как-то ласково чмокнул напоследок в затылок, пока Стайлз отдышаться пытался. У него перед глазами плыло, и земля под ногами качалась. Внутри неприятно саднило, но отчего-то в груди пели птицы. Как будто весна наступила после долгой зимы. – Мне… мне понравилось, Йен. – Еще повторим. Это каждый раз было как-то скомкано, быстро. Торопливые, влажные поцелуи, резкие толчки, и горячее дыхание в шею, от которого волоски подымались дыбом, и мурашки из-под пальцев бежали. Это каждый раз было без обещаний, без намека на продолжение, на какой-то шаг дальше, вперед, на развитие. Это каждый раз было… как перерождение и смерть одновременно. Скотт подозрительно хмыкал на участившиеся отлучки друга, а Стайлз молчал, как партизан на допросе. Стайлз затягивался при встрече чужой сигаретой, а потом выдыхал дым в приоткрытые губы. Стайлз чувствовал, как его уносит все дальше. Уже унесло, не вернуться. – Знаешь, я думаю, что люб… – Блять. Нет, не надо. Зажмет его рот в каком-то ужасе даже, а потом заменит ладонь своими губами. Глубже, яростней, с кровью, так, чтоб забыл или чтобы забыться. Так, чтобы поверить на один-единственный вечер: «Ты – мой, а я – твой». Зашипит, когда Стайлз вопьется зубами в плечо – в первый раз так сильно, до крови. А потом долго и как-то задумчиво будет рассматривать след от укуса. Молча натянет футболку, рубашку. Отчего-то поверит сразу – это конец. Отчего-то в ушах – громкий звон, точно на пол рухнул шкаф, набитый хрустальной посудой. И крошево – под ноги, босыми ступнями – поверху. Йен пропадает. Ни звонка, смс, ни малейшего намека на что-то на привычном месте у клуба, и завсегдатаи пожимают плечами, вот только странный бармен как-то сочувственно вздыхает, и в ответ на каждый вопрос наливает новую стопку, умудряется не ответить ни разу, но к концу вечера опустит на стойку кусочек картона с нацарапанным криво адресом. Саус Сайд. Гетто. Жопа не только Чикаго, но и, наверное, штата. – Ты только… это… не убивайся так сильно, – не советует даже, просит, а потом долго говорит по телефону с кем-то по имени Ви про Фиону и… Йена? Мелькает имя какого-то Мика. Стайлз не слушает, он вызывает такси, потому что на ногах стоять твердо не может. Таксист найдет дом на удивление быстро. Обшарпанные стены, замусоренный двор, какие-то крики. Кажется, выстрелы или просто хлопки через несколько домов ниже по улице. Йен выйдет на крыльцо в старых, растянутых тренях. Спрячет руки в карманы, поднимет воротник повыше, точно его сильно знобит. Бледный такой, что каждая веснушка кажется огненной точкой. И что-то скребется в груди и скулит при одном только взгляде на эти понурые плечи. – Я не вернусь, Стайлз. Ты не понимаешь… Он сломанный какой-то, точно кукла, попавшая в руки к вандалам. Потухший взор и волосы – в разные стороны, как солома. Засохшая кровь на губе, на виске. – Прости меня, Стайлз. Не приходи больше, не надо. Я не люблю тебя, понимаешь? Никогда не любил. Это пиздец, я понимаю. Прости. И сразу же – вверх по ступеням, медленно, как будто на эшафот, опустив голову низко, так и не вытащив из кармана рук, что когда-то прижимали так крепко. Дверь закроется без малейшего скрипа. Вокруг тихо так, что слышно, как скандалит бабенка где-то ниже кварталом. А в голове – пустота и звон колокольный. – Пацан, погоди, – новый голос, незнакомый, серьезный, усталый. Парень, чуть старше его самого, помятый какой-то, с зажатой в губах сигаретой. – Епта… как, сука, сложно. Опустится прямо задницей на ступеньки, затянется, помолчит. – Рожу бы тебе начистить по-хорошему. У нас так полагается… типа. Но ты же не знал нихуя. Ни про его биполярку, ни про то, что он… не свободен как будто. Это вообще охуеть, а не история, заслушаешься – и сам малость двинешься крышей. Ты просто это… не ищи его больше, не надо… Он же тебе не соврал… про любовь. Йен – та еще сука, но не врет никогда, понимаешь? В грудине печет, будто долго-долго пинали по ребрам ногами в тяжелых ботинках, окованных, может, железом. Согнуться б и откашляться кровью. Или просто – попытаться вдохнуть. Но только не смотреть, не видеть эту жалость в глазах чужака. Как будто он тоже однажды проходил через это. Как будто и его мир рушился картонным домиком от сквозняка из окна… – Епта… ты чета белый какой-то. Не ебнешься здесь? – Все нормально. Просто… хотел бы понять. Биполярка? И… кто ты такой? – Он не рассказал, все понятно. Типичный Галлагер, хули. Года три как обнаружили эту хрень. У него, когда маниакальная фаза, носится по городу, как батарейка в заднице с подзарядкой, то рассвет зафотать непременно, сука, с какой-нибудь точки, то какую-нибудь хрень замутить. Иногда он находит кого-то. В этот раз… не повезло тебе, парень. Это каждый раз… как радуга для него, знаешь… после дождя… Но потом он впадает в депрессию, и это пиздец тяжело. Снова замолкнет, думая о чем-то своем. – Ты брат его что ли? – Брат? – хриплый, прокуренный смех, столбик пепла падает с сигареты на ступени, ветер подхватит, утащит тут же подальше. – Нахуй, ты чё, совсем не вкурил? Мы с ним… типа вместе. Дохуя лет уж прошло, пацаны совсем были, мельче тебя раза в два. Я и жениться успел… папаня мой, еблан, расстарался. Три раза отсидел, с тюряги свалил и развелся. В Мексику хотел его увезти… не срослось. Ты это… как тебя? – Стайлз… – Пиздец, а не имя. Ты встретишь еще и забудешь, и все будет пучком, отвечаю. Нет, ну хер ли убитый такой? Не досмотрел я за ним в этот раз, облажался… Тебя отвезти куда… или, может, такси? – Не надо. Спасибо. Я сам. Ноги как не свои, несут куда-то вперед по дороге, спина ровная, а глаза сухие, аж жжет. «В этот раз не повезло тебе, парень», «Он каждый раз уверен, что это навеки, а потом все проходит с концами», «Я тебя не люблю, не люблю, не люблю…» Стайлз думает, что надо бы найти остановку или телефонную будку. В груди точно режут что-то, кромсают ножовкой. Стайлз думает, что пару монет на звонок он найдет. Скотти приедет, и потом… потом он подумает дальше. А на пальце у Йена все время был перстень. Простенький такой, без изысков. Стайлз думает, что ему понравилось бы фотографировать восходящее солнце. С крыши ли небоскреба, из окна несущейся в двести миль час тачки, или просто улегшись спиной на холодный асфальт. Стайлз думает, ему бы сейчас затянуться, вдохнуть горький дым глубоко-глубоко, мазнув напоследок губами по пальцам. Стайлз думает, что сердце будет биться, но позже. Стайлз думает… это не больно. Совершенно не больно.