Never

Дэн читает об этом где-то в инсте или в твиттере. Сразу до него не доходит. Два сообщения, восемь, пятнадцать, двадцать семь. Тридцать четыре. Колтон Хэйнс расстался с супругом после шести месяцев брака. Колтон Хэйнс удалил со страницы все общие фотографии с мужем. Колтон Хэйнс. Колтон. Кол... Вот же ебаный пиздец. Отчего-то ноги не держат, и он опускается прямо на край тротуара, все еще сжимая треклятый телефон такими влажными отчего-то ладонями. Сейчас... вот сейчас он выскользнет и пизданется на мостовую, где по нему немедленно с хрустом промчится какой-нибудь седан или внедорожник, уничтожая не аппарат, но саму память, сохраненную в этих микросхемах, процессорах, спрятанных в этот кирпичик из алюминия и противоударного стекла. Гигабайты совместных фотографий, что рука так и не поднялась удалить. Даже после того, как Колтон вышел замуж. "Ты не должен это делать, окей, дружище? Давай не сегодня" — сообщение от Дилана предсказуемо и пропитано тревогой, как ядом. Не вздумай, Шарман. Блять, просто не смей. Это не может не значить совсем ничего. Это не может что-нибудь значить. Это не имеет к тебе отношения. Ты... ты все проебал еще в самом начале. Он верил тебе и любил, помнишь, Дэн? Он все тебе отдавал, пока ты колебался, истерил, предавал. Не нарочно, конечно. Просто так получалось. Их было столько раз — этих твоих "получалось". Как же он вынес? Впрочем, ответ очевиден и красноречив — сияет металлическим блеском на безымянном пальце того, кого ты нихрена не достоин. Телефон взрывается шквалом звонков на двадцатой секунде. У него палец соскальзывает с сенсора, и принять получается попытки с десятой. Отстойно. Сердце в груди... его там попросту нет, там уже давно — просто черная яма с рваными краями и запекшейся корочкой точно по кромке. — Если ты ему позвонишь, я... Не знаю... Серьезно, Дэниэл, я просто прошу дать ему время. Супруги ссорятся и уходят друг от друга, хлопнув дверями, разбив всю посуду и уничтожив все общие фотки. А потом — жаркое примирение до зацелованных губ и ногтями ободранных спин, до засосов на бедрах. Дай ему шанс не разрушить то, что построил. Блять... что мне сделать, чтобы ты услышал и не звонил, не писал? Дилан торопится и частит, давится словами, захлебывается. Боится опоздать, как тогда. Дилан охуенный друг, если честно. Дилан говорит все, как нужно. Он прав. Он прав, а Шарман не должен... Не должен сейчас вспоминать и замирать от одной только мысли, н а д е я с ь . — Если ты сейчас позвонишь, он сорвется. — Я знаю... Я помню, как это бывает. С того, самого первого раза, когда один не смог устоять, а второй — отказать. Когда было так много счастья в груди, что рвало, распирало. Когда он был только моим. Он и сейчас — только мой, для меня. Это никогда не изменится. — Я был уверен, что у него... у них все в порядке. Он... казался счастливым. Все эти фото и интервью, улыбки. Поцелуи, объятия и трепетные касания — на грани приличия. — Все были уверены. Но сейчас никто не знает, что точно случилось. Дай ему шанс... дальше жить без тебя. — Хорошо. Я задолжал тебе, Кол, так много. Бессонные ночи — лишь вершина айсберга, правда? — Я знаю, что ты чувствуешь. — Я понял, Дилан. Не беспокойся, я... не потревожу его. В горле зреет крик, и Дэн давится им, глотает, пихает поглубже. Стискивает голову пальцами, чувствуя, как пульс долбится в венах, как отчаяние рвется наружу. Как хрустят кости черепа, п о ч т и распадаясь на части. Я нужен... я нужен тебе. Знаю, чувствую. Я чувствовал это в с е г д а . С того, самого первого поцелуя в ночных коридорах отеля. В тот день было слишком много шампанского и музыки, и совсем ничего — самоконтроля. Тогда ты понял, что любишь. Тогда я упал в тебя с головой, растворился, пропал. Вот только сразу не понял, не принял. Не смог, побоялся. Придурок.