Мама, это мой жених

— Ты готова? — Почти. Реджина стояла у туалетного столика, брызнув на запястья последние капли парфюма Hot Berry. Аромат был дерзкий, терпкий, с ягодной нотой, будто специально созданный для того, чтобы напомнить о себе в самый неподходящий момент. В отражении зеркала мелькнул Робин — он стоял у стены, натягивая серую кофту через голову, не спеша, словно знал, что за ним наблюдают. Она посмотрела на себя в зеркало в последний раз — взгляд был строгий, проверяющий. Сегодня им предстоял второй акт этого спектакля, с аплодисментами в виде маминых прищуров и удушающих объятий семейных знакомых. Коварные вопросы, бестактные намёки и ощущение, будто каждый вдох даётся под чьим-то микроскопом. На ней был мягкий трикотажный комплект глубокого шоколадного оттенка — облегающие леггинсы и водолазка, плотно облегающая грудь и талию. Поверх — светлая, чуть объемная жилетка цвета топлёного молока, с аккуратной отделкой по краям. Волосы она уложила в мягкие волны и собрала полусвободно, так, чтобы несколько прядей невинно спадали на лицо. На ногах — светлые носки и белые кроссовки — практичные, но всё равно стильные. Её образ был прост, но отточен, как стрела: минимализм с характером. — Пойдёт? — с долей сарказма спросил Робин, глядя на себя в зеркало. — Да, — отозвалась Реджина, не отвлекаясь от собственной оценки. На нём были тёмно-синие джинсы, та самая кофта, и лёгкая куртка цвета пепла. Вместе всё это смотрелось… опасно. Настолько, что даже Зелена, вероятно, оставила бы свои колкости при себе. Он выглядел как мужчина, который может починить розетку и одновременно разбить тебе сердце. — Ну, а как я выгляжу, ммм? — она подняла бровь, делая шаг к нему. — Ты так пойдёшь? — недовольно отметил он, изучив её взглядом. — Тебе что-то не нравится? — Реджина резко обернулась, прищурившись. — Миледи, мы едем в лес. Там будет прохладно. Надо было накинуть что-то тёплее. — Ой, умоляю. Не стоит так сильно вживаться в роль влюблённого мальчика, — фыркнула она. — Ладно, но я предупреждал, — театрально закатил глаза Робин. — Я всё вижу, — бросила Реджина через плечо, вернувшись к кровати за телефоном. На экране вспыхнуло уведомление: три пропущенных вызова и одно сообщение. Она едва заметно нахмурилась — Агата так и не перезвонила. Это было на неё не похоже. — Так что мне делать, если кто-то решит оказывать тебе «слишком» много внимания? Игнорировать? Или, скажем, встать грудью и выдать нечто в духе: «Отвали, она моя»? — Робин склонил голову, его голос был лёгким, почти насмешливым, но в глазах мелькнуло что-то вроде интереса. Реджина перевела взгляд от телефона к нему. — Скорее всего, меня первой схватит какая-нибудь навязчивая подруга мамы. А с ними... без откровенной грубости не обойтись, — она прикрыла телефон, на секунду задумалась, затем подняла подбородок и добавила с полуулыбкой: — В этих случаях я буду благодарна за геройское спасение. Она встала, расправляя плечи. — Ну что ж… Пожалуй, мы готовы. Пошли. Но, сделав шаг к двери, вдруг замерла. Мысль вспыхнула, как искра: — О боже, чуть не забыла... Она резко развернулась, подошла к тумбочке и выдвинула ящик. Серебристая цепочка с тонким кулоном в виде стрелы — подарок от Коры — лежала на бархатной подкладке, сверкая в мягком утреннем свете. Пропустить его было бы равносильно социальному самоубийству. — Помочь? — услышала она за спиной голос Робина. Он уже стоял рядом, совершенно бесшумно приблизившись. — Если не возражаешь… — Спасибо, — произнесла она тихо, чуть наклоняя голову и убирая волосы вбок, открывая шею. Пальцы Робина были тёплыми, чуть шероховатыми, и двигались с удивительной нежностью. Он легко коснулся кожи у основания шеи, подхватил цепочку и застегнул замочек с первой попытки. Но не убрал руки сразу. Наоборот, задержал их чуть дольше, чем это было необходимо. Её дыхание на секунду сбилось. Не от волнения, нет. От этого тихого, почти интимного жеста. Реджина не могла понять — он всё ещё играет или это уже что-то другое? — Всё, — прошептал он, не двигаясь, — теперь ты вооружена. Она усмехнулась, не оборачиваясь. — Стрела — это подарок от матери. Так что, скорее, предупреждение. — Или напоминание, — сказал он, и его голос стал глубже. — Что даже самые неприступные женщины могут быть ранены. Он отступил, а она с усилием сглотнула. Слишком близко. Слишком вовремя. — Ты уже вжился в роль, — сказала она, отворачиваясь и бросая быстрый взгляд на себя в зеркало. — А ты всё ещё не решила, играть ли до конца, — отозвался он и направился к выходу. — Пошли уже, пока у меня не началась театральная истерика, — буркнула она, накидывая жилетку и в последний раз проверяя, всё ли в порядке. Теперь они действительно были готовы — к утру, к взглядам, к следующей сцене в этом спектакле. И, возможно, к тому, что начнёт происходить между ними, когда занавес будет слегка приоткрыт.

***

— Ваша конюшня? — удивлённо переспросил Робин, оглядываясь по сторонам, будто только сейчас по-настоящему осознал масштаб происходящего. — Именно, — отозвалась Кора, словно между делом, но с тем лёгким оттенком гордости, который свойственен людям, считающим богатство — проявлением хорошего вкуса. — У нас сеть бутиков, пара уютных кафе, ну и как десерт — вот она, семейная конюшня. У каждого должны быть свои слабости. Они стояли у декоративного озера, в воде лениво покачивались утки, а отражения деревьев рябили под лёгким ветерком. Реджина и Зелена отошли немного в сторону и, держа в руках ломтики хлеба, как в детстве, кормили птиц. Реджина молчала, её лицо было непроницаемо, словно она намеренно строила между собой и внешним миром невидимую стену. Её мать говорила слишком много, и слишком уверенно — как всегда. — Нервничаешь? — Зелена мягко толкнула сестру локтем, ловя момент, когда та на секунду отвлеклась от водной глади. — Серьёзно? — Реджина фыркнула. — А ты, значит, не нервничала, когда представляла Уилла родителям? — она метнула очередной кусок хлеба в воду так резко, что чуть не задела голову одной из уток. — Возможно, но ты всё равно выглядишь напряжённой, — Зелена пожала плечами, словно бы невинно. — Я думала, что будешь переживать из-за Грэма. Имя бывшего ударило неожиданно. Реджина тут же прищурилась, будто от солнца. — Почему, чёрт возьми, я вообще должна портить себе день воспоминаниями об этом человеке? — Мама тебе не сказала? Реджина медленно повернулась к сестре, в её взгляде вспыхнула искра тревоги. Тот самый момент, когда ты ощущаешь приближение плохой новости, но всё равно задаёшь вопрос: — Что она должна была сказать? — Хантер… и его новая девушка… они тоже будут сегодня. — Голос Зелены стал тише. — Мама пригласила их. — Что? — слово вырвалось почти с шипением. Хлеб в её руке скомкался в ладони. — Она думала, что если он увидит, какая ты счастливая… ну, ты понимаешь, — виновато развела руками Зелена. Реджина выдохнула, будто получила удар под дых. Потом медленно, молча, развернулась и, не дожидаясь сестры, двинулась прямо к Коре. — Мама! — Реджина выстрелила этим словом, как пулей. Она решительно направилась к Коре, взгляд был ледяной, шаг — быстрый и точный. — Что, чёрт возьми, ты творишь? Кора даже бровью не повела. Она лишь подняла подбородок и изобразила на лице безупречное недоумение, как будто только что проснулась и обнаружила, что мир горит. — Понятия не имею, что ты имеешь в виду, — её голос был спокоен, почти ленив. — О, да ладно, не притворяйся! — взорвалась Миллс. — Ты всё прекрасно понимаешь. Зачем ты пригласила Хантера? — А, ты об этом, — Кора даже не удосужилась вздохнуть. Её губы изогнулись в вежливой, почти материнской улыбке, когда она повернулась к Робину. — Моя дочь тяжело пережила этот роман. Надеюсь, вы не ревнуете? Робин, не моргнув, притянул к себе Реджину, обняв её так, будто они и правда были неразлучны уже несколько лет. — Я полностью доверяю своей любимой, — сказал он мягко, но с твёрдостью, как будто подводил итог всей истории. — Хотя, признаюсь, бывает нелегко сохранять хладнокровие, когда рядом с тобой такая женщина. Он усилил хватку на её талии — тонкой, как у танцовщицы, — и заговорчески наклонился ближе. Его губы коснулись её губ легко, почти незаметно, но это касание обожгло сильнее, чем любой жаркий поцелуй. — Правда, любимая? — добавил он уже совсем тихо, но достаточно громко, чтобы Кора услышала. Реджина застыла. Она не ожидала этого манёвра — он был ловким, дерзким и… слишком реалистичным. Губы Робина были тёплыми, не властными, не требующими — просто настоящими. И именно это сбивало с толку сильнее всего. Её сердце болезненно толкнулось в грудной клетке, но внешне она осталась прежней — идеальной, собранной, гордой. — Я вчера смотрел прогноз погоды, — продолжил Робин в том же будничном тоне, словно только что не разрушил её внутреннюю оборону одним прикосновением. — Нас ждёт дождь. Мы не промокнем? — Всего лишь грибной дождь, — отмахнулась Кора, чуть морщась. — Он быстро пройдёт. Пошлите лучше, найдём Грега. События сменялись одно за другим, наваливаясь волной и захлёстывая Реджину, как будто мир вокруг сговорился против её спокойствия. В висках пульсировало раздражение, пальцы нервно теребили край рукава, а мысли путались в ком, где имя Грэм всплывало и тонуло снова. Она ещё не видела его — и это было хуже, чем встретиться лицом к лицу. Ожидание рвало нервы, но она старательно не искала его взглядом. Как будто это придавало ей преимущество. Когда они вышли на поляну, солнечный свет мягко растекался по траве, осыпая её золотом. Воздух пах свежестью и чем-то приторно-сладким — то ли яблоки, то ли мята. Впереди уже ждали лошади, выстроенные в идеальной полукруглой линии. Их вороные спины блестели, словно отполированные лаком, и казалось, что они сошли с иллюстрации к сказке: величественные, ухоженные, гордые. Робин на секунду задержал взгляд — длинные чёрные гривы струились, словно шёлк, а глаза животных блестели живым разумом. Определённо, они не были просто развлечением для гостей — ими гордились. — Хантер, — прозвучал чей-то голос, почти как команда. Реджина и Робин обернулись одновременно. Грэм приближался — уверенный шаг, натянутая улыбка, строгий пиджак, как будто вымеренный под сантиметр. Его глаза моментально нашли Реджину, скользнули по ней, как лезвие, и замерли. Она не ответила ни тенью эмоции — только коротко кивнула, сдерживая себя так, как умеет только она. — Добрый день, — сказал он, и голос его был почти таким же безупречным, как внешний вид. Почти. — Отлично выглядишь, — вставила Зелена, слишком жизнерадостно, слишком нарочито, и сразу повернулась к Локсли. — Познакомься, это Робин, жених Реджины. Старшая Миллс напряжённо перевела взгляд на Робина. Мгновение — и облегчение хлынуло по венам. Он стоял спокойно, чуть насмешливо, но не вызывающе. Легкая улыбка тронула его губы, и он, не торопясь, протянул руку Хантеру. При этом он даже не сделал усилия изобразить дружелюбие — в его лице читалось уважение, но без тени подыгрывания. — Наслышан о вас, — голос был ровным, чуть холодным. Он не выдавил из себя ни лишнего звука. Грэм слегка замешкался, его вежливая улыбка застыла в неестественной маске, как у актёра, забывшего реплику. Напряжение между мужчинами повисло в воздухе — не острое, нет, скорее хищное, тихое, будто они оба были готовы к броску, но выбрали выжидание. Реджина чуть повернулась к Робину, и её плечо невольно скользнуло по его руке — словно ища поддержку, пусть и неосознанно. — Мы долго будем стоять или, может, наконец-то поедем? — вмешалась Зелена, разрезая напряжение, как ножом по натянутой нити. Реджина только тихо выдохнула. Один раунд — выдержан. Но день только начинался.

***

Спустя двадцать минут неспешной, почти театрально-медленной верховой прогулки, они въехали в лес. Высокие деревья сомкнулись над ними тёмным сводом, сквозь который лишь местами пробивались капли солнца, оставляя на листве золотистые пятна, как брызги меда. Под копытами хрустела хвоя, влажная и пахнущая дождем. Хантер, сидевший в седле с той же напыщенной уверенностью, с какой когда-то держал её за руку после предложения, время от времени оборачивался, бросая то шутку, то случайную фразу в сторону Робина. Впрочем, говорила в основном не его искренность, а его новая спутница, чьи жеманные интонации то и дело вонзались Реджине в затылок. Он говорил о ней, как хвастаются трофеем — громко, самодовольно и бессмысленно. Реджина молчала. Она заняла переднюю позицию, держалась особняком, будто специально отрезая себя от общего движения. Её лошадь двигалась плавно, грациозно, и эта отстраненность была выбором. Она не смотрела по сторонам, не смеялась, не бросала реплик — просто всматривалась в путь впереди, как будто где-то там был выход из всей этой странной пьесы. Дождь ещё не начинался, но воздух уже наливался тяжелыми, металлическими нотками грозы. Тишина в лесу становилась глубже, будто сами деревья задерживали дыхание. Где-то вдали хрустнула ветка, и эхо прокатилось среди стволов, как трещина по зеркалу. Рядом с ней неожиданно оказался Робин. Его лошадь поравнялась с её, движения были уверенными и мягкими, как и его голос: — Странный тип. Она не ответила сразу. Только взгляд остался направлен вперёд, будто её что-то держало — страх или гордость, или воспоминания. Может, всё вместе. Наконец, она выдохнула: — Ты не представляешь, насколько. — Повезло тебе, что ты не вышла за него. — О да, — фыркнула она, — сказочное везение. Просто волшебство. — Ты всегда такая? — он смотрел на неё не насмешливо, а внимательно, почти изучающе. — Какая? — Реджина медленно повернула голову, и их взгляды пересеклись. В её глазах отражалось небо между ветвями — серое, готовое пролиться. — Напряжённая. Отстранённая. Словно целуешься сквозь стекло. — Ради бога, прекрати. — Она закатила глаза, но уголок её губ дёрнулся, выдав плохо скрытую улыбку. — Правда. Это некрасиво — позвать бывшего на семейную прогулку. — Моя мать — гений тактического саботажа. Если бы я осталась тут ещё хоть на год, нас бы регулярно показывали в новостях. В рубрике «семейные драмы недели». Он усмехнулся, собираясь что-то ответить, как вдруг — Вспышка. Молния разрезала небо, как кинжал — хлёсткая, белая, внезапная. И тут же — грохот, будто сама земля вздрогнула от удара. Лошадь Реджины всхрапнула и встала на дыбы. Всё произошло за долю секунды. Её пальцы соскользнули со стремени, корпус не удержался. Она почувствовала, как мир перевернулся, как ноги отрываются от опоры — и затем удар о землю, глухой, мокрый. В глазах потемнело. — Реджина! — голос Робина прорвался сквозь звон в ушах. Он уже был рядом, соскочив с седла. Мужчина прекрасно помнил про сломанную ногу три месяца назад. — Не двигайся. Её запястье обхватила его рука — тёплая, уверенная. — Робин… — прошептала она, чувствуя, как болит правая рука. — Рука… Её глаза, растерянные, широко распахнутые, поднялись на него, и в них читался страх, который она бы ни за что не показала другим. — Всё будет хорошо. Слышишь? — его голос стал ниже, спокойнее. Он поднёс ладонь к её лбу, откидывая прядь волос, прилипшую к виску. — Всё под контролем. Он обернулся. — Ей нужен врач, — бросил он сдержанно, но твёрдо. Кора уже спешивала лошадь. — Нужно возвращаться, — заявила она, вскидывая на дочь обеспокоенный взгляд. — Нет. Вы езжайте дальше. — Грег, спокойный, как всегда, уже шел к ним, беря поводья Робина. — Я отвезу её обратно. — Погода портится, может, всем стоит вернуться? — Грэм, наконец, оказался в поле зрения, выглядел он почти искренне обеспокоенным. — Ты боишься дождя, Грэм? — с ядовитой усмешкой откликнулась Зелена, не слезая с седла. — Погода — не союзник. И кто-то уже пострадал, напомню. Между деревьев начал накрапывать дождь — редкие капли, сначала едва заметные, затем всё увереннее. А Реджина, сидя на земле с больной рукой, чувствовала, как на губах остаётся привкус мокрой листвы и пыли. Но где-то глубоко внутри зарождалась странная, упрямая уверенность — что, несмотря на всё, этот день не станет поражением. Не с ним рядом.

***

— Небольшой ушиб, — сдержанно резюмировал доктор Вейл, бережно убирая перчатки. — Ничего серьёзного. Эластичный бинт, немного покоя — и ваша невеста снова будет в седле. Хотя, надеюсь, не слишком скоро. — Спина? Нога? — голос Робина был спокойным, но в нём звенела внутренняя напряжённость. Его руки были сжаты в кулаки, плечи застыли в напряжении. — Поверьте, ей повезло, — врач мельком бросил взгляд на девушку, всё ещё сидевшую в кресле с ледяным компрессом. — Всего лишь пара синяков. Испорченная одежда — самая большая потеря. В остальном она крепче, чем кажется. Когда доктор и Грег вышли, оставив их наедине, Локсли наконец выдохнул. Долго и с шумом, будто задерживал дыхание с той самой секунды, как увидел, как она падает. Он опустился на край кушетки, рядом с ней, и провёл рукой по лицу. Его взгляд скользнул по бинтам на её запястье, по волосам, выбившимся из прически, по лицу, в котором ещё жил оттенок боли. — Покатались, — глухо пробормотала Реджина, не открывая глаз. Её голос звучал сухо, устало, будто прошёл сквозь мельничный жернов. — Твой внутренний компас на беды снова оказался прав, — попытался улыбнуться Робин, но улыбка вышла кривой. — Нужно бежать отсюда, пока не свалился потолок или не началась саранча, — она медленно открыла глаза и посмотрела на него. Взгляд был ясным, но уставшим, слишком уставшим для начала дня. — Прости, но я намерен держаться до самого конца, — он мягко, почти незаметно сжал её коленку. — Особенно если «конец» обещает быть таким насыщенным. — Ну конечно, — выдохнула она, — ведь тебя ждёт щедрый гонорар. Он не обиделся. Не вздрогнул, не отстранился. Только улыбнулся — едва, криво, с тем самым оттенком мужчины, которому не нужно оправдываться. — Нет. Просто твой бывший — придурок. А ты заслуживаешь триумф. Парад, фейерверки, овации… и чтобы этот идиот подавился собственным самодовольством, — Робин аккуратно взял её под локоть, помогая встать. Его ладонь была тёплой, крепкой и уверенной. — Поехали домой, — прошептала она, уткнувшись носом в его плечо, на полсекунды, просто чтобы позволить себе слабость. — Мне нужен душ. И пачка успокоительного. Или два бокала вина. Или вся бутылка. — Устроим всё, — кивнул он, и в его голосе звучала готовность. Он бы мог унести её на руках, если бы она позволила.

***

Девушка указательным пальцем вырисовывала непонятные фигурки на запотевшем стекле, оставляя на нём влажные следы, словно тайные письмена, понятные только ей одной. За окном медленно струился дождь, каждую секунду усиливаясь, будто подстраивался под её внутреннее состояние. Мелкие капли барабанили по стеклу с особым ритмом — неспешным, печальным, почти убаюкивающим. Она плотнее укуталась в мужскую куртку, тяжёлую, тёплую, с чужим запахом — дым, мята, что-то древесное. Робин пах именно так. Не как парфюм с витрины, а как человек, способный согреть даже в промозглый, серый день. Реджина вздохнула и прикрыла глаза, позволив себе несколько секунд забыться. Её тело гудело от усталости, но ум — всё ещё кипел, варился в тревогах, образах, вспышках недавнего дня. Грег дал им машину, сам же с Корой и Зеленой уехал на такси — «Отдохните, вы и так натерпелись», — сказал он. Миллс сначала упиралась, не желая оставаться наедине с Робином, но усталость победила. Сейчас она была ему благодарна. За молчание, за отсутствие лишних вопросов, за тепло его одежды на своём теле. Музыка в салоне была едва слышной. Робин машинально убавил громкость, чтобы сконцентрироваться на дороге, но в ту же секунду почувствовал, как её взгляд прожёг ему висок. — Эй! Мне нравится эта песня, — голос Реджины был хрипловатым от усталости, но живым. — Серьёзно, ABBA? — не отрывая взгляда от лобового стекла, усмехнулся Робин. — Любишь старые группы? — Не особо. Но эта песня из моего любимого фильма. Он скосил глаза на неё — она снова отвернулась к окну, подбородок уткнулся в согнутые колени. — Какой фильм? — Тебе будет неинтересно, — бросила она с усталой ноткой. Затем, не дождавшись ответа, потянулась к радиопанели, но его рука мягко перехватила её пальцы. — Спой мне пару строк, и я разрешу сделать громче, — на его лице появилась кривая, мальчишеская ухмылка. — Не дождёшься, — буркнула Реджина, отдёрнув руку и вновь отвернувшись. Она упрямо упёрлась лбом в стекло, как будто хотела выдавить из окна тепло, которого не могла найти в себе. И тут музыка в салоне внезапно стала громче. Неожиданный фальшивый аккорд — нет, не из динамиков. Это был голос Робина. Он, совершенно не попадая в тональность, принялся петь. Неуверенно, с ошибками, сбиваясь с ритма, путая слова, но искренне, с такой самоиронией, что у Реджины дёрнулся уголок губ. — Я была в твоих руках, — промямлил он, — Думала... тебе, я... чёрт, ничего не понимаю... Возводила стены, строила дом, думая, что стану сильной... Реджина медленно повернулась. Смотрела на него, как на сумасшедшего, которого невозможно не полюбить. Его профиль в тусклом свете фар был чертовски красив. Волосы немного спутались, голос срывался на шепот, но он продолжал. Слова летели в никуда, но смысл был так близко. — Но скажи мне, целует ли она тебя так, как целовала тебя я? — продолжила она вдруг шепотом, но чётко, нараспев. Он замолчал. Она поймала его взгляд и, приподняв бровь, подтолкнула локтем: — Подпевай. Он рассмеялся, откинув голову назад. — Я не знаю текста! Ты убиваешь меня... — Тогда просто сделай громче. Он подчинился. В салоне снова заиграла мелодия, а затем их голоса — нестройные, сбивающиеся, но живые — заполнили машину. Снаружи лил дождь, внутри было тепло. И что-то тёплое происходило между ними. Не привычное напряжение. Не игра. Что-то хрупкое. Настоящее. Когда песня закончилась, мужчина снова прикрутил радио, вот только на этот раз Миллс не стала возражать. Она громко смеялась и копировала Робина. — Я могу обидеться, — сказал он с улыбкой. — Да брось, мне кажется, что ты не умеешь обижаться, — мужчина резко нажал на тормоз и машина ещё немного проехав, остановилась. Робин вышел из машины. Она прикусила губу, склонив голову к плечу, и вздохнула — с раздражением, с легким страхом, с тенью любопытства. Этот мужчина чертовски умел держать её в напряжении. И это было опасно. — Не соизволите выйти, Миледи? — он распахнул дверцу и сделал поклон, насмешливо изящный, словно вышел из другого времени. — Там дождь, — нахмурилась она, подняв подбородок. Капли уже барабанили по капоту, по зеркалам, по его плечам. — Тогда вымокнем вдвоём, — он протянул руку. — Не бойся. Я не сожру тебя. Сегодня. Она медленно взяла его ладонь — холодную, но уверенную. Он сжал её пальцы крепко и бережно одновременно, как будто это был не просто жест, а обещание. Выбравшись из машины, она тут же ощутила, как капли обрушились на волосы, стекли по щекам, по вискам, по линии шеи. — Робин, если это какая-то очередная глупая… — Подними голову. — Его голос стал тише. Тёплее. Почти интимным. — Просто… посмотри. Она подчинилась. И всё остальное исчезло. Перед ними раскинулся склон, а за ним — гладкое озеро, обрамлённое деревьями, укутанное в туман. Глубокий, словно дышащий, пейзаж. Мягкий свет прорывался сквозь облака, касался воды, превращая её в расплавленное серебро. Дождь не портил картину — он делал её настоящей. Живой. Не глянцевой, не постановочной, а беззащитной и чистой. Реджина застыла, не в силах сказать ни слова. Робин молчал рядом. Просто стоял. Рядом. Непривычно близко. — Разве ты бы увидела это, если бы сидела в машине и рисовала сердечки на стекле? — тихо спросил он, не отпуская её руки. Она качнула головой и усмехнулась, но без злости. Губы дрогнули. Где-то внутри щёлкнуло что-то хрупкое, и она впервые за вечер позволила себе вдохнуть — по-настоящему. — Хорошо. Один балл тебе, Локсли. Но ты всё равно чокнутый. — Я — мужчина, который хочет показать тебе, что за границей тревоги есть нечто большее. Что за рамками твоих "контроля" и "плана" может быть момент, который стоит прожить. Просто так. Без причины. Реджина повернулась к нему. Дождь лизнул её щёки, спутал волосы, испачкал подол куртки. Но ей было всё равно. Потому что в его взгляде не было осуждения, нетерпения или любопытства. Только спокойствие. И тепло. — Знаешь, ты иногда действуешь мне на нервы, — прошептала она, — но… сейчас я рада, что ты здесь. Он чуть наклонился, будто хотел что-то сказать, но передумал. Его пальцы коснулись её скулы, осторожно смахнули каплю. — Пойдём. Ты замёрзла. — Нет, — она вдруг сжала его пальцы. — Подожди ещё чуть-чуть. И они стояли. Мокрые, молчащие, двое чужих, изображающих влюблённых. Или уже не изображающих. Девушка закрыла глаза, вдыхая свежий воздух. Он был сырой, наполненный ароматами мокрой травы, лесной коры, чего-то живого, влажного, почти первозданного. Он проникал в лёгкие и разливался по телу мягким теплом. Как же ей этого не хватало в городе — загазованного, шумного, перегретого чужими голосами и бетонными стенами. Она стояла неподвижно, как статуя, впитывая в себя эту простую, но безумно дорогую тишину. Где-то щёлкнула ветка, шуршал дождь, исчезающий в листве, и лишь звук воды в озере придавал всему сценарию легкое кинематографичное очарование. В эти редкие минуты она чувствовала себя живой. По-настоящему. Порой она жалела, что уехала. Но подобные мысли были скорее как вспышка — молниеносные, глупые, неустойчивые. Потому что она знала, чего хочет. Самостоятельность. Уверенность в завтрашнем дне. И одиночество. Это не был её крест. Это был её выбор. Её броня. Её свобода. — Расскажи о своей первой влюблённости, — спустя какое-то время прервал тишину Робин. Его голос был мягким, сдержанным, но в нём звучал неподдельный интерес. Она чуть вздрогнула, словно вернулась из глубины самой себя. Повернулась к нему, прищурившись от брызг дождя, и медленно сделала шаг в сторону берега. Там, у самой воды, она нагнулась и подняла гладкий, круглый камушек. Покрутила в пальцах, будто это был ключ к давно запертой шкатулке воспоминаний. — Вряд ли ты хочешь об этом знать, — тихо сказала она. Камень был холодный. Приятно тяжёлый. Как прошлое. — Мне правда интересно, — Робин подошёл ближе. Без давления. Без напряжения. Просто стал рядом, чуть склонив голову. — Его звали Дэниел, — наконец выдохнула она. — Небольшая интрижка, когда тебе было шестнадцать? — осторожно пошутил он. — Нет, — усмехнулась Реджина. — Если я расскажу, обещаешь не смеяться? — Клянусь, — поднял руки Робин, будто давал присягу. — Ничего особенного и не было, — она кинула камень в воду. Тот с глухим всплеском исчез в озере. — Думаю, он даже не знал. Мы виделись раза три. Он учился с Уиллом. Я была младше, лет тринадцать, и у меня были отвратительные скобы на зубах. Я до безумия хотела выглядеть старше. Красила ресницы тушью, которую тайком брала у мамы, и украла у неё помаду… — Первая украденная у мамы помада? — с улыбкой уточнил он. — Точно, — рассмеялась Реджина. — Это всё началось после школьного матча по регби. Родители забрали нас на ужин — стейки и жареная картошка. Помню, мама пожалела Дэниела: его родители были за границей, он выглядел таким одиноким. Она сказала, что пришлёт ему еду… — И он сел напротив? — Да. Подмигнул мне и украл пару картофелин с моей тарелки. — Она улыбнулась. Но в этой улыбке была и нежность, и щемящая грусть. — И всё. Меня как током ударило. Я не дышала. Просто смотрела и думала: вот, всё, навсегда. — Так вот как покорить сердце Королевы, — усмехнулся Локсли. — Жареная картошка. — Всё оказалось куда проще, чем я думала, — фыркнула Реджина. — Позже я даже нарочно упала на гравий возле школы. Сильно ушиблась. Хотела, чтобы он подошёл, помог. И он подошёл. Его руки пахли мятной жвачкой. А потом он ушёл. И больше мы не пересекались. — Никаких писем? Признаний? — спросил он мягко. — Только я и мой дневник с замочком. Я писала ему стихи, рисовала сердечки и представляла, как мы застряли в заснеженном коттедже. — она замолчала, а потом с улыбкой добавила: — А у него пневмония, и я за ним ухаживаю. Он смотрит на меня, ослабевший, и говорит: "Реджина, ты так прекрасна…" — Затем — целомудренный поцелуй под одеялом и ничего больше. Потому что ты была приличной девушкой, — продолжил Робин. — До конца четвёртого класса, да. Робин рассмеялся. Миллс вынужденно присоединилась к его смеху, не потому что было особенно смешно, а потому что сейчас это было необходимо. Её внутреннее напряжение, словно ком под рёбрами, немного отпустило. Эти два дня — как будто пара недель на поле боя, полных улыбок на заказ, фальшивых жестов и бесконечных взглядов в спину. Она выдохнула, прикрывая глаза ладонью. — Боже, — Реджина провела пальцами по лбу, будто пытаясь стереть с себя усталость. — Ещё пара дней, и я смогу сказать: «До свидания, мой любимый город», не оглядываясь. — Не переживай, — с лёгкой улыбкой ответил Робин, — если всё пойдёт не по плану, я готов отвлечь твою мать и даже покрасить волосы в розовый. Что угодно, лишь бы не видеть в её глазах подозрения. — Должна признать, это благородно, — сказала она, склонив голову, и, как будто только сейчас вспомнив, что разговор окончательно сбился с линии, сделала шаг в сторону машины. — Пора возвращаться в зоопарк. Уверена, моя семья уже готовит очередную подборку неудобных вопросов. — Подожди, — неожиданно он перехватил её за руку. Тепло его пальцев было обволакивающим, немного дерзким. Она резко остановилась и обернулась, удивлённо глядя на него. — Что? — Потанцуем? — серьёзно, почти с вызовом предложил он, не отпуская её. — Это шутка? — усмехнулась Миллс, прищурив глаза. — На улице темнеет, идёт морось, а ты зовёшь меня танцевать? — Я приглашаю вас на танец, Миледи, — с лёгким поклоном, в котором явно была ирония, он обнял её за талию. Его руки лёгкие, но уверенные, будто он не просто держал её, а знал, что может поймать, если она сорвётся с высоты. — И что, мне придётся доплатить за это? — с приподнятой бровью спросила она, глядя в его глаза снизу вверх. Несмотря на разницу в росте, она никогда не казалась ниже — её взгляд был прямым, горящим. — Уверяю, танец включён в базовый тариф. Или у Королевы есть условие: без музыки не танцевать? — Всё можно решить, — сказала Реджина и достала телефон. Её пальцы скользнули по экрану с привычной точностью. — Как ты относишься к Imagine Dragons? — Я знаю все их песни. — Его губы тронула ухмылка, та, что появляется у людей, которым действительно нравится момент. — Роланд обожает эту песню. Когда зазвучали первые ноты, он подождал, пока она уберёт телефон в карман, и снова обнял её за талию. Теперь крепче. Серьёзнее. Медленнее. Она была так близко, что могла почувствовать аромат кофе, смешанный с запахом дождя и его одеколона. Сердце Реджины отчего-то пропустило удар. — Расскажи о своём сыне, — немного хрипло попросила Реджина, едва слышно, будто боялась спугнуть уют, что вдруг вырос между ними. Их разделяло всего несколько миллиметров — и этого казалось слишком много. В его крепких объятиях она чувствовала себя удивительно защищённой, будто всё, что её тревожило, осталось где-то далеко, вне радиуса этих рук. Они были знакомы всего два дня, но в его взгляде не было ни капли неловкости. Ни капли фальши. Это не была влюблённость — нет, слишком рано, слишком опасно. Но и назвать это дружбой было бы нечестно. Реджина никогда не дружила с такими мужчинами. Слишком привлекательными. Слишком настоящими. Мистер Голд был исключением — к нему она испытывала отцовскую привязанность. Но Робин был другим… совсем другим. — Ему всего три, но он уже у меня самостоятельный, — с тёплой гордостью начал он. — Когда я просыпаюсь, он уже почистил зубы, переоделся и смотрит мультики. Никогда не будит меня. Просто тихо сидит и ждёт. — Его голос смягчился, стал почти домашним, как свет лампы в сумерках. — Так значит, ты соня, — с улыбкой протянула Реджина и неуверенно положила голову ему на плечо. Так тихо, словно не была уверена, позволено ли ей. Он не отстранился. Напротив. Его рука медленно скользнула вверх по её спине и остановилась на лопатках, лёгким движением пальцев рисуя круги, будто бы желая не просто приласкать — выговориться через прикосновение. — Я безумно люблю детей, — призналась она и прикусила губу, будто раскрыла слишком много. — Это моя слабость. — Так значит, сладкое и дети? — он усмехнулся, коснувшись подбородком её виска. — Я ничего не упустил? — Я ещё яблоки люблю, — с мягкой ухмылкой отозвалась Реджина и сделала паузу. Затем, будто набираясь смелости, тихо спросила: — Робин… у тебя много было женщин? Она всё ещё не смотрела на него. И слава богу. Если бы взглянула — не решилась бы задать вопрос. — Да, — просто сказал он. — Хоть я всего год в этом бизнесе, но уже пользуюсь… спросом. У меня даже есть постоянные клиентки. Немного странно звучит для эскорт-услуг, не правда ли? — он усмехнулся, но в голосе скользнула легкая самоирония, будто оправдание за то, кем стал. — Нет… Я не про работу, — её голос стал тише, почти хрупким. Он замолчал на секунду, а потом выдохнул: — Три. — Его пальцы на её спине остановились. — Три женщины. Это были мои серьёзные отношения. — Так мало? — удивилась она, оборачиваясь к нему вполоборота. — Это были настоящие чувства, — уточнил он. — Остальное... — он пожал плечами, — ...несерьёзно. Пару свиданий, секс — и на этом всё заканчивалось. — Ты так плох в постели, что тебя все бросали? — язвительно, но не злобно, сказала Реджина. Это была попытка скрыть неловкость — уколом, в котором больше интереса, чем обвинения. Робин усмехнулся. Его губы едва заметно дёрнулись в уголке: — Нет. Просто у этого всего не было будущего. Ни у одной из них я не видел дома. Ни одну не хотел разбудить поцелуем утром. Ни с кем не хотелось молчать часами — и чувствовать, что тебя понимают. Песня закончилась. Музыка медленно угасла, оставив после себя странную, почти интимную тишину. Реджина немного отстранилась, вынырнув из его объятий. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом — чистым, пронзительным, почти невесомым. Его глаза были голубыми до боли. До правды. До сердца. — Нам пора домой, — выдохнула она, опуская взгляд. — Если мой телефон молчит, это не значит, что моя мама не позвонила в полицию.

***

— Как насчёт твоих отношений с Грэмом? Ты говорила, что никогда не любила, но почему тогда согласилась на свадьбу? — голос Робина звучал мягко, почти осторожно, будто он нащупывал путь сквозь её прошлое, стараясь не задеть ничего острого. Они ехали уже около часа. На самом деле, дорога до особняка Миллс занимала не больше тридцати минут, но Робин намеренно выбрал длинный маршрут. Протянул дорогу через лес, свернул в сторону озера, где они почти минуту стояли молча, просто смотря на воду. Он не торопился. Он будто чувствовал, что этот вечер требует замедления. Растяжки. Молчания между словами. По пути они заехали в супермаркет — по инициативе Реджины. Девушка взяла бутылку белого вина, что стояла на нижней полке, и, не советуясь, бросила её в корзину. Ей нужно было что-то, что притупит границы и даст ей возможность дышать. Только немного. И вот сейчас, в машине, она чуть подрагивала от усталости и алкоголя, но на лице появилось то самое лёгкое, редкое расслабление, которое Робин так хотел увидеть. Она рассказывала о детстве. О том, как в шесть лет её испугал чёрный кот, прыгнувший на подоконник в три часа ночи, и как с тех пор она вздрагивает, услышав царапанье по стеклу. Она говорила, что занималась гимнастикой до четырнадцати лет, пока однажды не сорвалась с перекладины и не вывихнула плечо. Она призналась, что до сих пор боится высоты. И что обожает карамельные леденцы. Робин слушал, не перебивая. Его взгляд иногда соскальзывал на её руки — она играла с кольцом на среднем пальце, вертя его то в одну, то в другую сторону. Иногда он ловил отражение её ресниц в окне — длинных, как у куклы, и чуть дрожащих от концентрации. Она не старалась казаться сильной. Не сейчас. Не в этой машине, не с ним. — Была влюблённость, — наконец сказала она, вернувшись к вопросу. Её голос стал тише, в нём появилась сухая горечь. — И я наивно полагала, что это перерастёт во что-то большее. Первые два месяца всё было просто прекрасно. Подарки. Улыбки. Поцелуи в лоб и кофе в постель. Но потом начались "допоздна на работе", "внезапные командировки", "я устал, не сегодня". Мы стали чужими. Как будто мы на разных этажах одной и той же квартиры. Она на секунду замолчала, словно прокручивала внутри головы старую плёнку. — Мы никогда не были эталонной парой. Просто... в какой-то момент всё стало рушиться, медленно и неизбежно. Наши отношения напоминали медаль — мы всегда были на одной стороне. А я так и не познала, что там на второй. Робин повернул голову. Её профиль был вырезан светом фонаря, она смотрела в окно, будто там был кто-то, кто мог её услышать. В голосе не было жалости. Только усталость и признание. — Это было, и это прошло, — сказал он спокойно. — Тебе просто нужно перелистнуть страницу. Начать новую главу. Реджина усмехнулась, но без радости. — Я не хочу больше этого, — она покачала головой. — Хоть это и не было любовью... мне всё равно было больно. И это раздражает. Что больно было даже от того, кого не любила. Он замедлил машину на повороте, взглянул на неё. Хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого положил ладонь на её коленку. Просто так. Без слов. Тепло. Надёжно. И она, не отстраняясь, перевела взгляд с окна на его пальцы. Заметила, как один из них чуть подрагивает. И впервые за весь вечер она улыбнулась — мягко, почти невидимо. Не ему. Себе. Потому что кто-то услышал её боль — и не испугался. Робин заглушил мотор, и тихое урчание двигателя сошло на нет, оставив их в уютной тишине вечера. Луна пряталась за рваными облаками, фонарь у дома мигал, будто нерешительно, освещая дорожку и смутные очертания фасада. Только в окне наверху теплился свет — комната Грэга и Коры, всё остальное в доме утопало в спящей темноте. Реджина первым делом подошла к вазону, стоящему у крыльца, и легко, будто по отточенному ритуалу, извлекла ключ. Металл был холодным и влажным от росы. Девушка на цыпочках открыла дверь и жестом велела Робину не шуметь. Сама же мечтала лишь о том, чтобы снять леггинсы, влезть в пижаму и раствориться под одеялом с бокалом вина и выключенным телефоном. Она уже поставила ногу на первую ступеньку, когда за спиной услышала: — Реджина… Он произнёс её имя с той мягкой хрипотцой, которую она уже начинала ассоциировать с непрошенными желаниями. — Что? — закатила глаза Миллс, не оборачиваясь. Голос был усталый, но не враждебный. — Я хочу есть, — раздалось чуть виновато. Почти детски. Реджина медленно повернулась. Её бровь изогнулась в дуге подозрения. — Ты издеваешься? — Нет, правда. Я умираю с голоду. А если ты допустишь, чтобы чужой мужчина шастал по твоей кухне и гремел кастрюлями — это же скандал, — он сказал это с выражением, как будто собирался нарушить кодекс чести. — Боже, — простонала она, прижимая пальцы к переносице. — Ладно. Пошли, пока я не передумала. Она двинулась опять на первый этаж. На кухне царила темнота. Реджина нащупала выключатель, и жёлтый рассеянный свет озарил помещение. Всё было на своих местах — безупречно, аккуратно, стерильно. Она открыла холодильник и, как хозяйка, начавшая инвентаризацию, заглянула внутрь. — Хочешь сэндвич? — спросила она, уже доставая контейнер с курицей. — Тут ещё есть тунец... по запаху вроде свежий. Курица, сыр, немного зелени... Робин в это время уже шарил по шкафам. Где-то клацнула дверца, где-то шуршал пакет. — Что ты делаешь? — нахмурилась она. — Ищу муку, — невозмутимо ответил он, вытаскивая пакет из верхнего шкафчика. — Нам нужны яйца, молоко, масло. Где миски? — Зачем тебе всё это? Он медленно повернулся к ней, прищурился и выдал с невинным выражением: — Я собираюсь приготовить блины. — Ты не будешь готовить блины. Уже поздно! — Идеальное время. Все спят. Только мы вдвоём, блинчики и немного магии, — он подмигнул. — Ты сумасшедший, — шепнула Реджина, уже ощущая, как уголки её губ предательски ползут вверх. — Возможно. Но у меня есть кулинарная миссия, и ты мне в этом поможешь. Мука — есть. Теперь молоко. Яйца. Давай-давай. Она, фыркая и мотая головой, открыла холодильник и протянула ему бутылку молока. — Ты безумен. Это официально. — Наконец-то ты это признала. — Что дальше? — спустя время Реджина, закутавшись в свою любимую домашнюю кофту, осторожно села на высокий кухонный стул, поджав под себя ноги. Её раненая рука всё ещё давала о себе знать, поэтому она держала её чуть ближе к телу. Из её волос выбилось несколько прядей, и она лениво заправила их за ухо, следя, как Робин размахивает по кухне с уверенностью бывалого шефа. — Только не забывай, — предупредила она, — у меня всё ещё травма. Так что если ты решишь устроить из этого полноценный мастер-класс с тестом и трюками в воздухе — я пас. — Обещаю, ни одна твоя клетка не пострадает, — ответил он, наклоняясь к ней. — Ты только наблюдай. Сегодня ты — избранная. Завтра — экзамен. — Ты собираешься принимать у меня зачёт по блинам? — усмехнулась она, прикрывая рот ладонью, чтобы не зевнуть прямо в лицо. — Нет, — спокойно отозвался он, уже разбивая яйца в миску. — Этим займётся твой будущий муж. Надеюсь, он будет готов к вызовам жизни с тобой. — Ты просто невыносим, — пробормотала Реджина, потирая виски. Но в уголках губ затаилась тёплая, немного усталая улыбка. Робин между тем ловко перемешивал яйца, добавляя в них щепотку соли, пару ложек сахара, и, не торопясь, влил молоко. Он делал это с тем особым вниманием, которое не могло остаться незамеченным: как будто в каждой капле он видел ритуал, а не рутину. Всё происходило под неспешное, почти сонное тиканье настенных часов, мерное и мягкое, как дыхание спящего дома. Он бросил на неё взгляд из-под опущенных ресниц: — Если бы ты знала, как ты сейчас выглядишь. Вся такая зевающая, растрёпанная… и до жути привлекательная. — Ты льстишь, — пробормотала она, опуская взгляд, — и это работает. — Отлично. А теперь давай вернёмся к делу. — Он протянул ей деревянную лопатку, но потом словно вспомнил: — Подожди. Рука. Он пододвинулся ближе, встал за её спиной и, чуть склонившись, положил свою ладонь на её, направляя движение. От его прикосновений по коже пробежала лёгкая дрожь — не пугающая, не давящая, а неожиданно нежная. Он помог ей размешать тесто, и в этот момент её волосы коснулись его щеки. — Ты слишком близко, — пробормотала она, не в силах отодвинуться. — Я так учу, — его голос стал тише, ниже, почти бархатным. — Ничего личного. — Лжец. — Конечно. Он вернулся к сковороде и включил плиту. — Итак, мисс Миллс, прикрути огонь и смажь поверхность маслом. Да, да, я знаю, ты устала — но мы уже почти у цели. Реджина, глубоко вдохнув, соскользнула со стула. Подошла к плите и с видимой неохотой, но всё же аккуратно взяла кисточку и провела ею по сковороде. Масло зашипело, будто отзываясь на её прикосновение. — Всё готово. Что дальше? — Возьми половник, — сказал Робин, пододвигая к ней миску с тестом, — и налей немного на середину. Только аккуратно. Не переливай. Блин — как мужчина: если слишком жирный, ты его не проглотишь. — Прекрати, — она прыснула от смеха. — Это самое нелепое, что я слышала за вечер. — А вечер ещё не закончен. Её рука дрогнула, когда она попыталась вылить тесто. Лужица растеклась слишком быстро. — Чёрт, — пробормотала она. — Слишком много? — Ну, это будет блин-гигант. Можно будет нарезать на кусочки и продавать в супермаркете. Она фыркнула. Робин, не удержавшись, подошёл ближе и снова положил ладонь на её — помог перевернуть первый блин, но он тут же порвался. — Видишь? — Реджина демонстративно вскинула бровь. — Это был твой провал. — Это был тренировочный. Первый всегда уходит в утиль, — пожал плечами он. — А теперь ты. Сама. Я верю в тебя. Сжав губы, она вылила следующее — на этот раз медленно, точно. Блин вышел почти ровным. Пока он запекался, Робин стоял за её спиной, не касаясь, но создавая ощутимое напряжение — словно магнит, от которого хочется отступить и одновременно прижаться ближе. — Неплохо, — сказал он. — Готова перевернуть? — Если только ты не испортишь всё снова, как с прошлым. Она сосредоточенно поддела лопаткой край, потом рывком перевернула. Блин приземлился на другую сторону, золотистый, ровный, шипящий. — Умница, — прошептал он. — Я бы сейчас похлопал, но мне жалко твою руку. — Пожалуй, я официально горжусь собой. — У тебя вкус к победам, — отозвался он и повернулся, чтобы достать тарелку. — Один есть. Осталось ещё штук пять, и я тебя отпущу спать. — Пять? — Реджина театрально застонала. — Я передумала. Пусть сэндвич и тунец станут моим проклятием. — Нет пути назад. Добро пожаловать в блиновый культ. Она рассмеялась. И пока женщина стояла, запинаясь в собственных движениях, неуклюже переворачивая блины, Робин время от времени подавал ей масло, поправлял её волосы, подбадривал взглядом. И всё это происходило в тёплой полутьме кухни, где каждый звук казался глуше, каждый вдох — медленнее, и каждый жест — чуть ближе, чем следовало бы. — Пожалуйста, я больше не могу, — Реджина сдалась со смехом, тяжело выдохнув. Она облокотилась спиной о кухонный стол, и рука её случайно задела открытый пакет муки. Пухлый облачок белого порошка взлетел в воздух, осел на её кофте, плечах и волосах, как будто ночь решила прикинуться зимой и подарить ей собственный снегопад. — Чёрт, — выдохнула она, глядя на пятна на кофте. — Мама нас убьёт. — Боже, Реджина, тебе же не пять лет, — тихо рассмеялся Робин, но в этом смехе не было насмешки. Лишь лёгкое тепло. Как будто он смотрел на неё — растрёпанную, уставшую, засыпанную мукой — и видел самую красивую женщину на земле. Он подошёл ближе. Настолько, что между ними остался лишь воздух, дрожащий от напряжения. Его пальцы легко коснулись её подбородка и мягко приподняли. Карие глаза встретились с голубыми, и что-то в этом взгляде остановило время. Всё замерло: тикание часов, слабый шум дождя за окном, её дыхание. Большой палец Робина медленно скользнул по её верхней губе, задевая тонкий шрам у края — след от детства, от падения с велосипеда, о котором она рассказывала с усмешкой, но всегда немного смущалась. Он провёл по нему так бережно, будто хотел забрать её стыд. Пальцы его пахли ванилью и мукой. Реджина застыла. Её дыхание участилось, но она не отстранилась. Наоборот — будто сама собой, словно управляемая чем-то глубже сознания, она подняла лицо, преодолела последние сантиметры и осторожно коснулась его губ своими. Поцелуй был мягким, тёплым, словно первое прикосновение воды после долгой засухи. Не требовательным — просто настоящим. Признанием. Пробой пера перед тем, как нарисовать что-то важное. Она отстранилась на долю секунды, в глазах — лёгкий испуг, будто она только сейчас поняла, что сделала. Но Робин уже смотрел на неё по-другому. Медленно, намеренно, он притянул её к себе и поцеловал в ответ. Глубже. С уверенностью, но без грубости. Сдержанно, но с огнём под кожей. Реджина застонала тихо, в горло, потому что так было безопаснее. Потому что в этом доме каждый шорох отдавался эхом. Но она уже не могла оторваться. Её рука скользнула в его волосы, запуталась в них. Робин слегка прикусил её нижнюю губу, и она дрогнула, приглушив реакцию зажатым дыханием. Голова кружилась — не от вина, не от усталости, а от него. От его тепла, от запаха теста и корицы, от его рук, крепко держащих её за талию. Всё это было абсурдно, нелепо, но потрясающе правильно. Как будто именно этого ей не хватало все эти годы — не страсти, а возможности просто быть настоящей. Реджина отстранилась — совсем чуть-чуть, лбом к его щеке, глаза прикрыты, дыхание быстрое. — Робин… — прошептала она, и сама не знала, что хотела этим сказать. В этот момент раздался негромкий, ленивый голос: — Эм... у вас блины горят. Они оба вздрогнули и резко обернулись. В проёме стояла Зелена, в пижаме и с поднятой бровью. Молчание. Потом Реджина хихикнула — тихо, как школьница. Робин выдохнул и отошёл к плите, пока его плечи тряслись от сдерживаемого смеха. Блин действительно подгорел — по краю пошла тёмная кайма. — Я... всё исправлю, — виновато пробормотал он, берясь за лопатку. А Реджина всё ещё стояла у стола, прижимая пальцы к губам. Её лицо горело, но в груди было легко. Будто всё это было необходимо.