Жажда небытия

Сквозь тысячи форм мы шагали, сквозь Я, Ты, Мы, как сквозь тьму, и все опять отступали перед вечным вопросом: к чему? Вопрос самой детской из логик. Поймешь на склоне пути, одно лишь ты должен: как стоик — то цель, или страсть, или подвиг — свое назначенье нести. Снега, ледники — всё растает, всё сгинет во тьме бытия, две сущности есть: пустота и тобой обретенное "я". Готфрид Бенн

Теперь

Всё вокруг — земля, камень, сама атмосфера — сотрясались от безмолвного гнева Клиона. Его ярость — хищная, ослеплённая, неуправляемая — растекалась по воздуху, словно древняя кара. Земля дрожала, стены роптали, пытаясь сдержать безымянную силу, уже разламывающую своды. Сиано спешно направлялся к выходу из пещеры. Пальцы сжались, кости хрустнули с сухим, громким треском. Магия Ирмы — тягучая, точно крик утопленника, — царапала изнутри череп тонкими иглами. Её сила воняла гниющими обетами — терпко, знакомо, как проклятие, которое не забывается. Это ощущение впивалось в разум отвратительным пятном, нарушая порядок. Он знал, зачем она пришла. Стоило Клиону сорваться, позволить зверю внутри проснуться — горы отзывались дрожью. Эхо безмолвного удара разносилось по каменным залам, руша скалы. Воздух тяжелел, наполнялся тем же напряжением, что клубилось в самом Сиано. Горы стонали — протяжно, почти человечно. Каменные своды сжимались в страхе перед воспоминанием — о катастрофе, обрушенной их проклятым владыкой. У Сиано было чем заняться. Требовалось унять Клиона как можно скорее, усмирить тварь, что исходилась злобой внутри. Но вместо этого он отражал тлетворное влияние Тёмной богини в своих пределах. Она осмелилась явиться, хотя в прошлый раз ясно дал понять: ей здесь не место. Пришла без дозволения. Опять. Прорвала ткань запретов и вторглась в покой, выношенный им ценой крови. Гнев поднимался в нём, как прибой в шторм. Не гнев — ярость, с лязгом кованых цепей и свистом топящейся плоти. Сердце било в унисон с гулом недр: он был сыном инобытных глубин, и земля содрогалась вместе с ним. Она — владычица обречённых, но здесь, в его чертоге, была всего лишь вторженцем. Перед ним — она ничто. Её привычная наглость уже давно вызывала у Сиано стойкую неприязнь. Врата в каменной утробе сомкнулись за его спиной, точно веки спящего титана. Под ногами сдвигалась и скрипела почва, предчувствуя грядущий удар. Всё вокруг шумело, трещало: сам мир напрягался в преддверии схватки. Но в жёлтых глазах его оставалась спокойная, тяжёлая ясность. Он был сильнее, и она, как бы ни старалась, ему — не угрожала. Сиано двигался навстречу Владычице, уверенно и без колебаний. Мысли были короткими и острыми, как клинки. Её появление уже стоило ему равновесия. И если она не уйдёт — сорвётся всё. — Как смеешь являться сюда? — голос его раскатился, как предвестник урагана, что крушит прибрежные деревни. За спиной Ирмы простиралась выжженная равнина, иссохшая земля тянулась к горизонту, перетекая в безмолвные горы. Иссушенные скелеты обломанных хребтов гибли один за другим — сотрясая пространство, низвергались глыбы, будто тяжёлые кости исполинов. Жалобный волчий вой доносился со всех сторон, но они — те исчадия, которых она привела с собой, как верных псов — не могли войти в долину. Их страх перед Сиано был столь же велик, как пред самой пучиной морской, что пугала оборотней до смерти. Он — порождение бездны — их ночной кошмар и самое заветное желание. Сиано это раздражало. Он ненавидел этот скорбный вой, как ненавидел их присутствие. До ломоты в зубах, до режущей тоски в солнечном сплетении. Они были живым отпечатком его неудач. И богиня знала его боль, что ощутимо копилась в уголках больших глаз при звуках звериного плача. — Час настал. Он пал духом и отринул облик свой, — её слова звучали, как ритмичное заклинание. — Я заберу волка с собой — да прибудет он в ряду прочих, мною хранимых. — Ошибаешься, — отозвался Сиано, ровно, отрешённо. — Он всё ещё человек. Ты не получишь его. Убирайся. Ирма не ответила сразу, но Сиано видел, как глаза заинтересованно блеснули. Она покачала головой, в этом движении сквозил лёгкий смех — не звуком, а жестом, сдержанным и отравленным. И всё же, под холодной уверенной игрой Сиано уловил дрожь. За медленной пластикой движений скрывалось старое, неизжитое опасение — как трещина под стеклянной маской, готовая разойтись при первом ударе. Она всегда его боялась. Тогда — и теперь. И это было приятно. Почти утешительно. — На этот раз твоя ложь не спасёт, — медленно проговорила Ирма. — Я вижу, как его разум рассыпается, будто гнилая ткань. Посмотри — мир трескается под тяжестью боли, которую он тащит в себе. Сиано раздражённо фыркнул. Губы сомкнулись в тонкую, бескровную линию. Дыхание сбилось — глухое, натужное. Где-то под рёбрами медленно вращался тяжёлый жернов. Земля под ногами вздыбилась с новой силой. Треснула, завыла, содрогнулась до глубин — и гул прошёлся по ней. Скалы раскачиваются, устав быть несокрушимыми, и готовы вот-вот сложиться. Всё дрожало, кренилось, ползло, теряя равновесие. Это был не гнев природы — это был отклик. Магия, вырвавшаяся наружу, дикая и незнающая предела, мучила землю и небо, вытягивая наружу древнюю боль. Это Клион, распахнувшись изнутри, зазвенел, как расколотый колокол, и земля вторила ему — с криком, треском, войной. — Клион держится, — выговорил он с ледяной гордостью. — Я не отдам его. Ни сейчас, ни потом. Ирма чуть усмехнулась — неуместно, натянуто. Но глаза были темны и мертвенны, как омут, и от той темноты шёл озноб. Она знала, что Сиано никогда не отпустит того, за чью душу сражался сквозь века, как проклятый. — В волчьей личине он уже часть подлунного царства. Его долг — раствориться в стае, — голос её был спокоен, почти ласков, но взгляд — внимателен, в ожидании укуса. — Ты не властен удержать его в этом мире, как бы ни бился. И вновь суждено тебе пасть, Сиано. — Эти отродья, — отозвался он с отвращением. — Слышу их вопли. Жалкая свора. Хнычут у твоих ног, и всё равно не принадлежат тебе. Они во власти безумия, сломленные, угасшие во тьме. Я не смог их спасти, да. Но Клион… ещё держится. Он не утратил себя. Ирма шагнула ближе. Её лицо — белое, как выскобленная кость, а глаза — бездонные, как сама ночь. Её волосы развевались тенями, сплетаясь в величественный, мрачный вихрь. — Ты умышленно его спровоцировал? — мягко, слегка насмешливо спросила она. Сиано не шелохнулся — непреклонный и недовольный. Молчаливая угроза висела в пространстве, как грозовое облако, готовое излиться. Он был стражем, стоявшим на границе своего мира, ни шагом не отступившим. — Проверял готовность встретиться с истиной, — произнёс Сиано, и в его тоне проскользнуло змеиное шипение, сдержанное жало, скрытое в складке языка. — Гнев всегда вытаскивает на свет осколки его памяти, Ирма. Со временем я вытащу его целиком — живого человека, а не зверя. Это то, чего ты не понимаешь. — О, понимаю, — мило прощебетала она. — Ты и в смертные дни своих жизней носился с ним, как с реликвией, — добавила с укоризной. — Лелеял, прикрывал, оберегал, будто весь мир обязан был стать его подножием. И ради него забывал обо всём — о живом, о людях, о себе. Сиано с трудом выдохнул. Память резала его. За столько времени так и не удалось ужиться с ней. — Думаешь, знаешь его лучше? Ты не была с ним, когда всё горело войной. Не было никого рядом, когда он терял себя в бою. Ты не держала его за руку в часы, когда он отчаянно цеплялся за жизнь. Сиано хрипло рассмеялся — устало, как смеются те, кто уже однажды умер, но продолжает стоять. Взирал на неё сквозь пыль и дрожь земли, сквозь тысячу прожитых лет. — Потому что жизнь человека не должна быть бесконечной, — сказала она колко, обвинительно. — Ты — довёл его до этого помешательства. Теперь всё, к чему он прикасается — губит не от злобы, а от усталости быть. Не спасти того, кто с самого начала несёт в себе волю к небытию. Таков закон смертных. Пытаешься залатать пустоту, Сиано. Но пустота не хочет быть цельной. Ты — палач, продлевающий казнь. — Не знаешь, о чём говоришь, — огрызнулся тот в ответ. — Я был рядом. Даже когда это значило сжигать всё вокруг. Даже когда он просил — не спасай. И если я жертвую людьми — это потому, что они давно мертвы, просто ещё не знают. А он будет жить, неважно какой ценой. — Ты не можешь остановиться, потому что это не выбор, а одержимость, — громко заявила Ирма. — Ты не спаситель. Просто не можешь оставить его в покое — не потому что хочешь помочь, а потому что нуждаешься в этом как в последнем оправдании собственной жизни. Ты продлеваешь падение — своё и его. Это не борьба, а обречённость. В её сосредоточенном взгляде что-то менялось. Он становился всё более напряжённым, а слова — жёсткими, как струна, натянутая на чьей-то шее. — Скажи, разве не мучительно для тебя, каждый раз быть свидетелем его краха? Видеть, как он теряет разум, распадаясь на части, превращаясь в нечто иное, — она посмотрела на него, как на бездну, без малейшего следа сострадания. — Десятки Вукулов разделяют одну судьбу только благодаря твоей слепой вере. И вера твоя, Сиано — ловушка, из которой не выбраться никому. Сиано медленно отвернулся, потерялся в дымке горизонта, где по изломанным холмам продолжал катиться вой. Волки выли тоскливо, утрачивая всякую надежду. Но он знал, как никто другой — они были лишь бездушными оболочками, не способными понимать свою боль. — Не твоё дело, — сказал он негромко. — Забирай своих чудищ. И провались вместе с ними. Если ты снова переступишь мой порог — сотру в прах, не оборачиваясь. — А ты ведь знаешь — следующий раз неизбежен. Этот тоже падёт. Твоя натура — не что иное, как ложь. Самому себе не в силах сказать правду. — Я не отдам его, — рявкнул Сиано, теряя последнее терпение. — Пусть даже сорвётся — он не станет очередной тенью. Не будет бродить в своре мёртвых. — Они — твои провалы. Хуже — твои жертвы, — с нажимом промолвила Ирма. — Так что не отворачивайся от содеянного. — Именно поэтому проще убить, — тихо ответил Сиано. — Быстрее. Милосерднее. Не обрекать на такое. — Как троих последних? — Ирма задумчиво склонила голову и грустно улыбнулась. — Твоё милосердие, Сиано, способно сжигать целые миры. Он не ответил. Потому что она была права. Стоял, как утёс, не ведающий страха перед бурей, — неподвижный, но живой, треснувший от времени бастион на границе вымирающего мира. Ветер рвал полы плаща, будто пытался сорвать с него последние остатки воли. Он не нуждался в горькой правде. И всё же она впивалась в него, как ржавый клин — бескровно, но мучительно. Напряжённо смотрел в сторону леса, скрытого за горами. Там, среди чёрных крон, выли Вукулы — глухо, исступлённо, вспарывая пространство. Он слушал вой, как молитву, как проклятие, как упрёк. Рыдающая память минулых дней. Эти несчастные — искалеченные порождения его надежды. Их страдание не просто ранило Сиано — оно выжигало в нём остатки веры. — Я пытаюсь спасти мир, а не добить, — наконец глухо отозвался он. Крепкие ногти впились в ладони, но боли не последовало — кожа не треснула, плоть не отозвалась. И всё же в груди что-то дрогнуло. Сказанное вернулось к нему эхом, отразившись от чёрных твердынь. И он впервые услышал, что на самом деле говорит. Не спасение — удержание. Не возрождение — продление агонии. — Плевать тебе на всё живое и мёртвое, — спокойно озвучила его мысли Ирма. — Ты — ни то, ни другое. Не умираешь, не живёшь. Ты просто есть. Вот почему не понимаешь природы начала и конца. И отсюда — твоё больное упрямство, не знающее границ. Ирма стояла перед ним тенью, готовая исчезнуть в мгновение ока, и, несмотря на всю её невозмутимость, ощущение тревоги вилось и плыло по округе редким туманом. Меж ними застыл страх — тот, что он не признавал. Страх быть неправым. Страх, что он способен лишь губить, даже когда хочет спасти. Она смотрела на него, как смерть — на смертного: с пониманием, но без жалости — хладнокровная, точная в своих суждениях. Привыкшая к спорам, которые ни к чему не ведут. Сиано бы никогда не признал её правоту. Особенно теперь, когда подобрался так близко к желаемому результату своих невыносимых трудов. За чертой либо очередная неудача, либо чудо. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах трепетала невысказанная боль — старая, застарелая, глубже любой правды. Он хотел сказать что-то резкое. Разорвать её и опустошить. Но не смог. Слова предали его, судорожно потонув в пучине тягостных раздумий. — Уходи, Ирма, — коротко повторил он. Прозвучало тихо. Не приказ — просьба. Ирма не пошевелилась. Посмотрела на него — с той спокойной жестокостью, которая бывает у тех, кто уже пережил конец света и не впечатлён чужим. — Когда всё закончится, — сказала она, недовольно взмахнув тощей рукой. — Ты останешься один. Среди руин мира, которому не принадлежишь. Только тогда, может быть, поймёшь, что нельзя исцелить то, что уже мертво. — Значит, не закончится, — процедил Сиано, едва сдерживаясь, чтобы не исполнить своё обещание и не стереть её с лица их обезображенной земли. — Я буду делать, как считаю необходимым. — И сколько ещё ты будешь это делать? — прошептала она, и острые слова исчезли в воздухе, потонули в пустоте. — Жестокость, которой нет оправдания. — Лучше, чем смерть в забвении, — отрезал он. — Не будь так уверен. Ирма растаяла, растворилась в сизой дымке, как будто никогда не стояла здесь. Осталась только дрожь, прокатившаяся по телу, и слабое эхо девичьего голоса. Сиано пошатнулся — не от раны, а от тяжести самого себя. Осторожно, боязливо сделал глубокий вдох, словно каждое движение было готово раскрошить его в пыль. Он был последним, кто ещё верил, что Клион может вернуться. И единственным, кто знал: каждый следующий шаг — это шаг по тонкому льду. Но всё равно стоял. Потому что иначе — не осталось бы ничего. Ни Клиона. Ни Смуты. Даже его самого. Он чувствовал, как давит ненастное небо, а внутри расползалась тонкая трещина сомнения и неуверенности. Но держался твёрдо, подобно своим скалам. Он не устанет. Не позволит себе сломаться. Потому что если сдастся — весь этот мир перестанет иметь смысл. Опустеет. Он был готов бороться. Не ведал усталости. Только голова гудела, разрываемая подкрадывающимися противоречиями. В этот раз что-то изменилось. Что-то в её речах прижгло изнутри. Не в первый раз. Но в этот — намного глубже. Сиано только сейчас обратил внимание на звонкую тишину. Всё стихло. Дрожь земли остановилась так же резко, как и началась. Скалы замерли неподвижно, перестав своё хаотичное движение. Ни звука, ни шороха. Понаблюдав за пустотой перед собой, он вернулся ко входу в пещеры. Тонкая тень шевельнулась, отделившись от проёма. Сиано резко остановился, застигнутый врасплох. Клион стоял, прижавшись плечом к каменной арке, будто ища в ней укрытие от услышанного. Глаза — без дна, глубоко вдавленные, как при лихорадке, когда разум уже не различает, где кончается реальность, а начинается бред. Лицо — бледное, вымытое до капли. Руки дрожали. Он молчал. Но его молчание было громче крика. Дышал тяжело, слишком тяжело для того, кто просто слушал. Сиано подошёл, медленно, с нарочитым спокойствием. Могучий силуэт, как из легенд, — но внутри, под выверенной оболочкой, вскипала ужасом догадка: Клион — не выдержит. Рано. Он рано узнал. — Скажи… — Клион заговорил, вырывая слова с мясом из собственной глотки. — Всё это было ложью с самого начала? Она, ты… Вы были рядом всю мою жизнь. Скрывались и притворялись людьми. Смотрели, как я живу, как умираю. Как там, она сказала? В смертные дни жизни. Точно. Сиано ничего не ответил. Напряжённо смотрел, как горят его зрачки, как вены ползут по вискам, как ломается то, что держало Клиона в человеческом обличье. — Я узнал её, — прошипел он. — Знал ещё когда был жив. Лицо другое, и всё же знакомое. Имя, голос, движения — не может быть случайностью. Это она. Тогда её магия сбила с толку, затуманила, запутала. В том проклятом лесу, я умирал, гнил заживо от скверны… А теперь вижу ясно. Лживые лица больше меня не обманут. — Память не ошибается, если её не травить, — тихо сказал Сиано. — Ты узнаёшь, потому что начинаешь возвращаться. И шагнул назад. Не из страха, а потому что Клион закипал, как вулкан перед взрывом. Ещё миг — и останется пустая оболочка. Грань между человеком и зверем трещала. — Ты тоже был там, — сказал Клион с горечью, как вынося себе смертный приговор. — В той жизни. Всё это время я думал: ты крадёшь его лицо, прячешься за чужой тенью. Но ты — не маска. Не притворяешься. Ты и есть он. С самого начала. — Да, — признал Сиано. Спокойно, почти устало. — Всегда был. — Почему молчал, когда я просил правду? Неужто считал, что сможешь обманывать меня вечно? — Ты сам обманулся в своих догадках, а я лишь не стал разубеждать. И лгал тоже — ради тебя. Как и всегда, — Сиано вздохнул. — Потому что было проще думать, что я человек и умер много лет назад, чем вынести правду. Вспомни ты раньше — это бы тебя убило. Он смотрел на Клиона — не живое существо, а бездонная яма разочарования, в которую проваливалось всё: память, мир, он сам. Ложь слипалась на языке, как пепел. Он давно не говорил этого вслух. И теперь, как прежде, чувствовал себя слепым — потерянным созданием, забытой тенью, ещё не знающей, кем она была. Клион трясёт головой — бессильно, как больной. Выдыхает через раздувшиеся ноздри. — Ты наблюдал. Прятался. Ждал. — Иначе ты бы просто не дожил до этого дня, — жёстко отрезал Сиано. — Я был рядом — во снах, в каждом твоём пробуждении. Но тебе нужно было верить, что я ушёл. Что тот, кто перед тобой, — просто самозванец с моим лицом. Так было безопаснее. Какое-то время Сиано стоял неподвижно, старался не дышать лишний раз. Держался спокойно, но под кожей натянутым канатом звенело напряжение. — Почему? — обречённо выдохнул Клион. — Зачем держать меня в неведении? Хочешь убить — убей, но не смей мучить. Мне и без тебя досталось. — Правда может тебя погубить — не я, — покачал головой змей. — Мы проходили через это снова и снова. И каждый раз — смерти подобен. Твоя память несёт погибель. А я не мог допустить, чтобы ты умер ещё раз. Это невыносимо. Клион отшатнулся, как от удара в живот. Потом, почти с издёвкой процедил: — А теперь, значит, считаешь, что пора? — Сейчас ты уже не ребёнок. Не охотник. Не зверь. Ты выстоял, когда оборотень грызся изнутри. Не превратился. Значит, шанс есть. Ты можешь выжить. — Что ты сделал со мной? — Клион прошипел, качнувшись вперёд. — О чём вы с ней условились? Два древних чудовища, играющих с жизнью смертного. Ты был моим другом. Родным. Я верил тебе больше, чем себе. А ты… что? Сидел и ждал? Смотрел, как я живу, как ломаюсь? Подопытный — смешной зверёк? — Не вмешивался, — ответил Сиано, слишком тихо, чтобы звучать как оправдание. — Не вмешивался, — передразнил Клион, голосом треснувшим, как сломанная кость. — Я стал зверем из-за ваших подлых игр! Замысел? Эксперимент? Вукулы в её коллекции — твоих рук дело. Теперь моя очередь стать ещё одним? Изнутри вывернутым, обречённым на вечные муки! — Я стараюсь остановить это, — глухо ответил Сиано. Клион ткнул пальцем ему в грудь, точно пытаясь прожечь кожу: — Ты знал. И молчал. Решил наблюдать, как я дохну в неведении! Сиано захлебнулся его отчаяньем. У него было ни оправдания, ни вины — лишь тупая, безмолвная тяжесть. Всё, что оставалось, — это молчание, которое пропастью разрасталось между ними. Клион шагнул назад, рванулся — без звука, с дикостью, что просыпается в загнанных. Побежал прочь, в сторону гор. Туда, где кончается время. Где не остаётся слов. — Клион, выхода нет, — крикнул Сиано, глядя в спину удирающему человеку. Он наблюдал, как тот исчезает, и с каждым шагом Клиона отмирали обломки собственной веры. Сиано не пытался остановить его. Знал, что бесполезно. Клион был уязвим, разрушен. Инстинкт сильнее мысли. Не впервой ему лицезреть боль и шок осознания. Что бы ни сказал сейчас — сделает только хуже. Уже проходили. Но в глубине души Сиано боялся — что Клион не вернётся прежним. Что его унесёт что-то большее, чем просто гнев, что, возможно, его заберёт тот, кто всегда стоит на границе памяти, ожидая, когда человеку станет слишком тяжело быть собой.

***

Прежде

Звуки в комнате сделались глухими. Клион лежал на полу, скованный болью, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не отдать последнюю дань страху. Звуки доходили до него сквозь вязкий слой крови в голове — стены избы поглощали бой и крики. Он не мог двигаться — мышцы растеклись, просочились сквозь грубо сбитые доски, становясь частью земли. В ушах звенело, а всё вокруг расплывалось, как после удара в лицо. Жизнь ускользала сухим песоком. — Клион! — охрипший Настас ударил ногой по его щиколотке, надеясь разбудить. — Клион, ты как? Клиону не хотелось говорить. Он дышал, но будто чужим телом — с усилием, без участия воли. Слов не осталось. Он собрал разметавшиеся и упавшие на лицо волосы в кулак и отвёл назад. — Идиот, — помычал в пустоту Клион сквозь зубы. — Тихо будь там. На губах — кривой, упрямый оскал. Не улыбка даже, а отблеск чего-то из прошлой жизни: упорства, злости, привычки спорить до последнего. Скособоченная, больная усмешка — и в ней больше силы, чем в теле, которое уже почти перестало ему принадлежать. Настас выдохнул, как с облегчением, так и с отчаянием. Но затих совсем ненадолго. Он снова пнул Клиона по ноге, упрямо, не слишком сильно — пытаясь вырвать из состояния полусмерти хотя бы какую-то реакцию. — Слушай, ты должен развязать нас, — Настас сорвался на шёпот, тихий, натянутый, сочившийся тревогой. — Надо идти. Он прав: был шанс ускользнуть, пока кочевники отвлеклись. Клион не ответил сразу. Он по-своему обрадовался, что тот пнул по здоровой ноге — другую касаться было нельзя, она горела с того самого момента, как они ступили на тракт. Элексиры для него были, как вода в пустыне: прольёшь — и только пыль поднимется. Кость внутри пульсировала, жила собственной, чуждой жизнью. Он пожал плечами, не испытывая ни малейшего желания раскрывать рот. Зажмурился, попробовал приподняться, опираясь на непострадавшую руку — и тут же рухнул обратно. Каждое движение отзывалось глухой болью. Обескровленное тело сопротивлялось самой мысли о жизни. Слабость была такой глубокой, что походила на забытье, как вязкая трясина. Клион хотел спать. Уснуть и проваляться в блаженном небытие несколько часов. С усилием моргнул медленно, как старик, едва не уснувший в снегу. — Так уж и быть. А то сил нет смотреть на твою перекошенную морду, — промычал негромко, вопреки сказанному повернувшись к другу. Глухо застонал и перекатился на спину. Голова была тяжёлой, и он стукнулся о деревянный пол, точно в наказание за грубость. Клион почувствовал, что тело всё ещё поддаётся на уговоры, только когда привстал на локтях и посмотрел прямо перед собой. Мутным, всё ещё ничего не понимающим взглядом. Через окно не виднелось ни зги, лишь чёрная темень, в которую ворвался приглушённый шум борьбы снаружи. Звуки страшной ночи, где живые мертвецы встретились с живыми — крики, глухие удары, скрежет железа и хруст костей. И утробное рычание кровожадных тварей, которое охотнику ни с чем не спутать. — Неужели упыри в самом деле напали? — невпопад выдал Клион. Слова были беспомощными, неразборчивыми, как его мысли. Не понимал, что происходит, только ощущал, как всё вокруг тонет в ужасе. — Да, — ответил Настас. — Слышно, как идут, точно вода в половодье. — С каждым часом их становится всё больше, — мрачно добавил Эссе из своего угла. — Будто тянет их сюда, как на отпевание. Клион со свистом вздохнул. Вероятно он лишился чувств, потому что не слышал нападения на деревню. Сколько прошло времени после разговора с варваром — сказать не мог. Всё было как в тумане: резкий обрыв памяти, потом — гул голосов и звуки сражения. Он изо всех сил потащил себя по полу, несмотря на боль и слабость. Подполз к Настасу, цепляясь здоровой рукой за доски. — Погоди, — выдохнул, глядя на Настаса из-под спутанных, мокрых от пота волос, — и ещё несколько секунд не мог сдержать дрожь, наполнившую тело. Тот смотрел на него с сочувствием, едва различимым сквозь туман усталости. Ослабевшие пальцы потянулись к тугой верёвке, ища слабину, и, не найдя, зарылись в пыль и сажу, шаря по полу. Внезапно наткнулся на что-то твёрдое и острое, спрятанное под скамьёй у стены — то ли обломок крышки от котелка, то ли часть глиняной миски. Уже не имело значения — этого было достаточно. Он поднёс черепок к верёвке — наощупь, медленно, постепенно усиливая давление. Рука дрожала, движения были слабыми, неловкими, но в них оставалась упрямая, вымученная злость. Пряжа начала поддаваться. Настас не дёргался, лишь медленно повернулся боком, выставив запястья настолько, насколько позволяли связки, облегчая Клиону работу. Он терпеливо ждал, пока последний виток не ослабнет и сквозь кожу не проступит первое ощущение свободы. Резким движением сорвал остатки пут, схватил заветный черепок и, не теряя времени, ловко перерезал верёвки на руках Эссе. Казалось, их шанс на спасение становился всё реальнее. Клион лежал, тяжело дыша, чувствуя, как в груди гремела пустота. Темнота за окном отступила. Где-то неподалёку покачивался свет от огня. Дым растекался из-под дверного проёма, медленно подбираясь к нему. Настас встревоженно склонился над Клионом, но не сказал ни слова. Вместо этого потряс за плечо — в отчаянной попытке вырвать его из состояния полусознания. Не успел заговорить, как Эссе коротко бросил: — Идём. Эссе вскочил и, не теряя ни секунды, принялся обшаривать полки. Перебирал всё быстро, но точно — потрёпанные кастрюли, облезлые жестянки, ржавые и перекрученные обломки утвари — что-то, что могло бы стать защитой. В конце концов, и живые и мёртвые снаружи — им враги. — Давно они там? — тихо осведомился Клион, приподняв голову. — Пришли с темнотой, — прошептал Настас, помогая ему сесть. Эссе вырвал из пола слабую, гнилую доску с торчащими гвоздями, быстро оглянулся на дверь. Гвозди шатались в проржавевших гнёздах, как кривые зубья чудовища, давно забывшего, что значит убивать. Он метнул найденную в углу кочергу Настасу, и тот без колебаний подхватил её. Тупая, изогнутая, она уже не служила инструментом обихода — превратилась в оружие. Настас подтолкнул Клиона вперёд, и они оказались у двери. Эссе встал рядом, сплюнул остатки страха, а затем одним рывком, будто сбрасывая оковы, распахнул дверь. Снаружи толпились тёмные силуэты, их крики смешивались с рычанием. Из-за домов доносился визг и хрип — неясно, человек ли это или мертвец. Огонь ползал по деревне, как бешеное животное: цеплялся за крыши, вылизывал стены, жевал плоть забора. Они пробирались сквозь этот хаос втроём, как выброшенные на сушу рыбы, подрагивающие в гниющей жиже. Клион шатался, тело не слушалось, ноги не подчинялись. Настас тащил его за локоть. Эссе шёл впереди — будто знал дорогу или просто хотел умереть первым. Из темноты всплывали фигуры — дерущиеся, падающие, ползущие, и всё вокруг гремело, как кости в мешке мясника. Не было неба — был дым. Не было земли — был жирный, вязкий мрак. Ветер выл между сгоревших стен, носил с собой угли и крик. Упырей было много. Они были небыстры, но вездесущи. Клион почти не осознавая происходящего, ощущал, как его волочет за собою Настас. Сил почти не осталось, суставы разбухли, как мокрые узлы, дыхание сыпалось сквозь зубы. Неважно, что тело болело, неважно, что каждая мышца кричала об отказе. На задворках сознания крутилось одно: «Варвар был прав». Мысль вгрызалась, не давая отдышаться. Понимание это было хуже, чем прошедшие в плену сутки. Клион слушал тогда и не верил ему. Думал, — басни, дикарские суеверия. А теперь — огонь, упыри, и тени, ползущие за ними след в след. Всё складывалось. Страшно и глупо. Он ведь знал Сиано. Его низкий голос, и то, как тот смеялся — сквозь усталость, когда на смех не хватало сил, лишь на хрип и насмешку. Видел, как Сиано мог подолгу сидеть под водой, выискивая любимые ракушки, чтобы потом плести из них украшения — мелочь, в которой он находил красоту. Знал его в нужде — когда тот слеп от переутомления, становился беспомощным, неуместным в собственном теле. И как смотрел своими огромными глазами — слишком пристально, чаще всего с печалью. Знал, как он спал: с полуоткрытым ртом, уткнувшись в плечо, без храпа, без звука — сон едва касался его, будто брезговал. Но лучше всего Клион знал, как тот врёт. Упрямо, без тени смущения, не гнушаясь смотреть в глаза — так, что и сам начинаешь сомневаться в истине. Задавался вопросом — знал ли Сиано обо всём этом. Не был уверен. Он не тот, кто легко делится. Но тот, кто видит сквозь время: не всё, не до конца, но больше, чем любой живущий. Уже промолчал некогда — про книгу Давнины, про свой странный долгий сон. И если молчал тогда — что удержал ещё? Молчал, как будто в этом и был его обычай — быть рядом, но всегда немного по ту сторону. Пустота разверзалась под ногами. Клион смотрел в лицо собственному неведению — и оно было безглазым, как мертвец. Он рос среди жрецов, служителей, хранителей Преданий. И никто ему не сказал, ни слова, ни намёка. Лишь охота, кровь, холодные ночи. Твердили ему: вот твоя цель, вот твой нож, вот след. И ничего — про него самого, про Смотрящего, про связь необъяснимую. Про разрушения, что шли с ним рядом. Про цикл, который, вероятно, правда. А дикари знали. Они знали и легко сказали об этом, будто о дожде — что точно нагрянет, когда придёт сезон. Те самые безбожники, вероотступники — кому, как учили с детства, верить нельзя. И, как ни странно, именно один из них поведал правду. Не те, кто стоял за его спиной всю жизнь. Клион для варваров — никто. Приманка, обречённый на смерть в любом случае. Но хоть кто-то наконец сказал ему правду. Жаль, он не понял — слишком далёк от кочевых легенд, чужой их сказаниям. Клион сжал зубы. Злость ворохнулась внутри — на себя, на жрецов, на Сиано. На то, что теперь всё горело. Чувствовал, как распадется на части. Не всё, что разлагается, мертво. Подтверждение этому бродило вокруг, бросаясь на людей. Эссе отпихнул с дороги покойника. Настас в тот же миг обрушил кочергу на его гнилую голову. Клион плёлся за Настасом, как за обрывком смысла, таща своё тело — пустую упряжь, лишённую воли. Огонь пылал, извиваясь в чёрном небе. Костры, видимо, развели, чтобы отбить атаку упырей, не дать им пройти. Но вместо того чтобы сдержать их наплыв, пожар разошёлся, только усугубив положение. Пламя пожирало всё подряд, поднимались клубы дыма. Крики боли и ужаса смешивались с хриплыми рычаниями из-за спин, откуда тянулись иссохшие руки неупокоенных. Они обрушились на кочевников толпой, которую Клион ранее не мог представить. Не оставляли живым ни малейшего шанса. Эссе вёл их, меткими движениями отталкивая нечисть. Настас сильнее стиснул руку Клиона, удерживая рядом, и они ворвались в густую тень, прячась от огня, но не от этого бесконечного гнилого стада. Люди сражались: мечи и топоры с хрустом разрывали кости, тела падали, но из леса наступали новые. Каждое живое существо вокруг ломалось под грузом этого безумия, а мертвецы не знали усталости. Им нужно было добраться до леса, чтобы выйти на тракт, но как пробраться сквозь гущу воскресшего потока — было неясно. На пути возникло ещё несколько неприкаянных — серая кожа лопалась, обнажая белёсое мясо, суставы выворачивались под неестественным углом, челюсти клацали, не попадая в цель, как будто скучали по жизни. Один из них шагнул ближе — рот растянут до ушей, из-под ног вытекало нечто вязкое и тягучее. Эссе не медлил — ударил доской. Звук был глухим, как по мокрому дереву. Клион едва стоял, мир вокруг качался. В горле ржавый вкус смерти. Он пошатнулся — и тут услышал ржание лошадей. За ним — знакомые голоса. Клион поднял голову. Из клубов дыма вынырнули силуэты. Плащи, железо, вспышки огня на лезвиях мечей. Стук копыт прорезал грубый крик старших охотников. Всадники с поднятыми мечами вырывались из чащи, сносили на скаку головы упырей — как буря валит гнилые деревья. Всё больше живых. Знакомые лица, полные решимости. Смерть прошла мимо них. И теперь они были здесь. Клион явно ощутил, как каменные пальцы Настаса, сжимающие его предплечье, расслабились при виде собратьев по цеху. Эссе разом обмяк, устало опустив руки. Сквозь поток сражения, через стену дыма, они испытывали кислый привкус облегчения, неукротимую радость. Никто не отвлекался на троицу застывших у кромки леса. Никто не останавливался. Были лишь короткие кивки, взгляды — острые, цепкие — и сразу в бой. Только один всадник отъехал в сторону. Лошадь Багбарда остановилась рядом с ними. Он стянул с лица повязку, защищавшую от дыма, и выдохнул тяжело: — Сколько времени вы собираетесь плестись, как умирающие собаки? — А вы? — устало огрызнулся Настас, выдавив кривую улыбку. — Пообедали и спохватились? — Поговори мне ещё, — хмыкнул Багбард без злобы. — Как знак появился — так и двинулись. Увидев замешательство на их грязных лицах, недовольно добавил: — Вы тут, заблудились среди нечисти, что и не заметили, как над вами вспыхнуло мракопламя? Настас с Эссе переглянулись. — Вы про ту дрянь в небе? — пробормотал Эссе, приглушённо, словно всё ещё не верил, что говорит с живым человеком. — Клион его видел. Мы в доме были. — Разумеется, отсиживались, — с ленивым, почти дружелюбным презрением фыркнул Багбард. — Пока крыша не загорелась, поди, всё шло по плану. А то, что небо раскрылось, будто проклятие вышло из пасти — вас это не тронуло? Он щёлкнул языком, усмиряя коня, но на самом деле — просто давая себе паузу, чтобы осмотреться. Охотники уже успели расчертить защитные символы на земле, остановив приток мертвечины. Другие быстро и точно резали упырей и кочевников — милосердие для варваров не предусмотрено. Слабое ритуальное свечение напомнило Клиону о своих утерянных магических камнях со Стонущих. Он заторможенно оглянулся, ища глазами рыжего дикаря, забравшего их. Но в оранжевом мареве, среди дыма и пляшущих отсветов, ничего не разобрать. Как же он тогда назвал их? Телом бога? Клион нахмурился, мотнул головой, пытаясь скинуть липкую мысль, но она цеплялась, ползла под кожу. Их морской бог и на суше оставил след, не иначе. По крайней мере так гласили предания кочевников, если верить рыжему. И Клион верил. Он смутно припомнил затёртое изображение в книге о морских гадах, прочитанную накануне отъезда. Даже в их хранилищах были краткие упоминания. Клион не сомневался, что речь шла про одно и тоже создание. Змееподобное божество с побережья. Хранитель затопленного города, о котором у них слагали страшные сказания. Быть может, видели когда-то, как сказал Настас, — однажды, над лесом. Да только не поняли люди, на что смотрят. Он внимательно продолжал оглядываться, невольно надеясь, что рыжий выжил. Что его не разорвали, не спалило, что он не стал ещё одной гниющей куклой. Хотелось верить, что его взяли живым — тогда бы он смог расспросить. — Именно так мы и поняли, что вы, ублюдки, в беде, — тем временем громогласно продолжил Багбард, убедившись, что собраться в нём пока не нуждаются. — Мракопламя, мать его. Дурная весть, яснее некуда. Вам крупно повезло, что все отряды были неподалёку. Он слез с коня, оглядел их с ног до головы, сморщился, как будто в нос ударил запах палёной кожи. — Это же жреческая метка, верно? — осторожно уточнил Настас. — Мы её даже в ходу не видели… — Верно, — отрезал Багбард. — И поэтому все отряды сразу рванули к Теплозерью. А вас, уродов, нашли здесь, в жопе мира, в дыму и кишках, как трёх потерянных щенков. Я уж думал, придётся оттаскивать ваши останки от гнилой толпы. — Ну, справились же, — пробормотал Эссе, утирая пот с лица. — Не без… потерь, конечно. — Ладно, — наконец сказал Багбард. — Значит, не бесполезны. Хоть и криворукие. Где взяли смесь-то? — Это не мы развели мракопламя, — ответил Эссе, неуверенно. — Выходит, кроме вас ещё кто-то выжил, — хмыкнул Багбард, щурясь сквозь дым. Клион шатался на ногах, как раненый олень, с серым лицом и глазами, не фокусирующимися ни на чём. — Откуда они?.. — хрипло спросил он, без сил опираясь на Настаса. Глаза мутные, взгляд отсутствующий, как у призрака. — Эти… все… — Отовсюду, — повёл плечами Багбард. — С краёв, с болот, из перелесков. Все поднялись. Старые, свежие… Те, кто трупом не пролежал и дня, и те, от кого остались только кости в тряпках. — Что стряслось? — спросил Настас, тихо, с настороженностью. — Теперь мёртвые восстают, как будто по команде? Что за сила могла их поднять? — Непонятно, — коротко ответил Багбард. — Сказали только, что все, кто жив, — к Теплозерью. А что мёртво — само пришло. Мы видели, как мертвяки движутся по лесу, но вот что странно: нас они не замечали. Проехали по тракту без препятствий. Настас стиснул кулаки, сдавив дыхание. Круглый оберег на его шее качнулся, чёрные камни блеснули в огненных всполохах. Клион взволнованно покосился на парня, крепче сжал плечо — в этом касании было больше слов, чем он мог сейчас выговорить. «Смотрящий придёт не один… — глухо, как барабан, гремело в голове. — Когда Смотрящий под угрозой и Осквернённый сбивается с пути, всё живое и мёртвое начинает метаться». — Кто-то воззвал и разбудил их, — наконец проговорил Настас, мысленно разгадывая загадку. — Вся эта сила, весь этот ужас сгустился в одном месте не случайно. И как мы это остановим? Багбард ухмыльнулся, но остался мрачным, холодным. — Не иначе как кто-то звал слишком громко, — бросил он с усмешкой. — Закончим здесь, а потом посмотрим, что с этим делать. Багбард смотрел на них с выражением, которое трудно было назвать улыбкой, но в его глазах всё же был довольный блеск. Эссе лишь коротко кивнул, дрожащими руками сжимая своё импровизированное оружие. Настас, хоть и пытался скрыть потрясение, явно держался из последних сил. На их лицах мелькали неописуемые чувства — горечь, усталость, но и тягучая благодарность. — Ваша беспомощность едва не стала причиной вашей гибели, — снисходительно покачал головой Багбард. — Хоть не сдохли. Жаль только, что в таком виде вас даже к костру подпускать страшно. Он резко пихнул поводья в руки Эссе. Тот едва успел их перехватить, ошалело моргнув. — Подержи, герой. Надобно досчитать остатки тварей. И, не оборачиваясь, пошёл вперёд — в сторону ближайших упырей. Шаг был тяжёлым, поступь уверенной, как у человека, давно уставшего бояться. Меч остался в ножнах — пока. Один из мертвецов завозился, привстав, и тут же получил каблуком по лицу. Багбард даже не сбился с ритма. Клион откашлялся. Ему что-то говорили. Слова мимо ушей. Лица, полные радости, казались такими далёкими. Он слышал крики, видел движение, чуял смрад крови, гари и тухлой рыбы, но внутри всё гасло. Он сделал неверный шаг, ещё один — и повалился в чью-то тень. Всё исчезло.