Найди меня в темноте

Она открывает глаза и видит белый больничный потолок. И снова в душу вползает смесь тоски и ненависти. Как это происходило каждый день, проведенный здесь, в этих стенах. Она ненавидит эту комнату, свою больничную робу и эти коридоры. Она ненавидит атмосферу страха и равнодушия, которыми пропитан здесь, на пятом этаже, каждый дюйм. Ненавидит безличность и вероломство. Ненавидит… Господи, когда же она научилась так горячо ненавидеть? Никогда еще прежде в ней не просыпалось подобного чувства. Никогда прежде она не делала ничего из того, что пришлось сделать в этих стенах. Она заправляет аккуратно постель. Ни единой морщинки на одеяле. Потом умывается у раковины ледяной водой и выходит из палаты, тихонько затворяя за собой дверь. Старается лишний раз не поднимать взгляд от пола, пока идет в столовую по еле освещенным коридорам. Потому что смотреть в глаза офицерам чревато последствиями. Потому что в них можно увидеть то, что она недавно заметила в глазах Гормана. Похоть… Легкий и скудный завтрак. Потому что съесть надо как можно меньше. Меньше съешь – меньше будешь должна отработать позднее. Неважно как. Потому что у всех здесь свои обязанности. И прямая обязанность тех, кто должен, выполнять любые приказы офицеров. Любые. - Здравствуй, Бэтти, - шепчет прямо ей в ухо знакомый голос. - Как настроение сегодня? Ты готова помочь мне? Мне так нужна твоя помощь… так нужна… Пальцы касаются ее руки и ползут вверх по обнаженной коже, вызывая в ней отвращение и страх перед его силой. Потому что он намного сильнее физически, чем она. Но она твердо знает, что сделает все лишь бы не стать его очередной жертвой. Как Джоан. - Нам нужно с тобой кое-куда прокатиться, - вкрадчиво говорит ей Горман и обхватывает пальцами ее запястье, свободное от гипса. - Доун не говорила, что я сегодня в твоем распоряжении. - Наверное, просто забыла, - улыбается ей Горман. – Потому что ты сегодня моя… Он вынуждает ее встать из-за стола и выводит в коридор, удерживая за руку сильной хваткой, от которой у нее останутся синяки. Она надеется, что им навстречу попадется Доун, но ее нигде не видно. И тогда она понимает, что, скорее всего, то, чего она так боялась, все же случилось. Потом они спускаются вниз по темным переходам лестниц и выходят на больничный двор. На какое-то мгновение яркий солнечный свет ослепляет ее, и она закрывает глаза рукой. А потом оглядывается и замечает, насколько чисто вокруг. Никакого мусора или разбитых машин. Никаких ходячих. И понимает. Это чертов сон. Гормана нет. Я убила его. И я уже давно не в госпитале. Но почему это все так реально…? Горман усаживает ее в машину, пристегивает, делая вид, что случайно коснулся при этом ее груди с похабной улыбкой, не сулящей ей ничего хорошего, и занимает место водителя. Потом увозит ее из Атланты. Минуя брошенные здания с разбитыми стеклами и совершенно безлюдные улицы. Спустя некоторое время их окружает только лес, плотной стеной тянущийся по обе стороны дороги. Тогда Горман останавливается и коротко бросает ей: - Пойдем, Бэтти. Она сопротивляется. Она не хочет выходить из машины. Упирается ногами и руками, но он легко преодолевает ее сопротивление и тащит в лес волоком. - Ну же, Бэтти! Будь хорошей девочкой! Воспитанной девочкой! Кто это так упирается? Кто это так кусается? У меня для сюрприз, Бэтти. Поэтому будь добра, встань на ноги и иди сама. А то не то, как же я покажу тебе… Будь хорошей девочкой! Первое, что она замечает – это знакомый домик самогонщика. Ничего не изменилось. Все так же валяется гора мусора у дерева, к которому пришпилен стрелой ходячий. Все тот же сарай, где хранился в банках самогон. Это сон. Это просто сон. Потому что мы сожгли его. Мы сожгли. Я и Дэрил… А потом замечает крылья. Такие знакомые крылья на его жилете. Он стоит на веранде к ней спиной, прислонившись бедрами к перилам. Дэрил… - Нет, - Горман быстро перехватывает ее, рванувшуюся вперед, и зажимает своей широкой ладонью рот. – Нет, Бэтти… куда это ты? Куда ты собралась? Разве ты нужна ему, Бэтти? Ведь он даже не ищет тебя. Посмотри, Бэтти. Внимательно только смотри… И она подчиняется ему. Замирает в его руках на некоторое время, чтобы увидеть. Как медленно по сильным мужским рукам движутся тонкие пальцы. Она не видит, кто так смело ласкает его, скользя от ладоней, лежащих на перилах, до плеч. По обнаженной коже. По твердости мускулов. Эти медленные движения отдаются внутри Бэт странным ощущением потери. И они жгут ее… сжигают дотла… эти прикосновения к нему. - … потому что ты просто балласт, - шепчет ей в ухо уже другой голос. Это Горман стоит, удерживая ее в сильной хватке. Это его рука скользит ей под футболку. Сжимает грудь больно. Но это уже другой голос. Это его голос…. – Ты балласт в этом мире, как этот. И для того, чтобы ты выжила, тебе нужно что-то отдать взамен. Что ты можешь дать, кроме одного? Взаимовыгодный обмен. Я даю тебе защиту, а ты мне… ты раздвигаешь ноги… Его рука медленно скользит по животу прямо к пуговице на джинсах. Совсем как тогда. Это просто чертов сон. Просыпайся, Грин! Давай же! Открой глаза! Ничего этого нет… Ни этой руки на твоей коже. Ни этого мудака за твоей спиной. Ни этого домика самогонщика… Но пальцы… проклятые пальцы… они ведь есть… Она открывает рот, чтобы крикнуть. Чтобы ее услышал Дэрил и спас ее от этих рук и этих зубов, что прикусывают сейчас мочку ее уха. Но пересохшие от страха губы разлепляются, а она не произносит ни слова. Словно у нее отняли голос, как у героини одного из мультфильмов Диснея. Она кричит так, что у нее сводит скулы. Она кричит напрасно… И ее валят на листья, больно впиваясь пальцами в ее тело. А она все кричит и кричит… - Никто не спасет! Тебя никто не спасет! – твердит он ей, стягивая с нее джинсы. – Никто не спасет… Когда Бэт просыпается после этого злого шепота, звучащего эхом в ушах, она не сразу понимает, что находится вовсе не в лесу, а в спальне дома Александрии. Одеяло падает с нее, и по прохладе, скользнувшей по телу, она понимает, что почему-то раздета. В одной футболке и трусиках. Босиком. Реальность и сон переплетаются тут же воедино, ввергая в панику. Потому что она знает, что никогда бы по своей воле не легла бы спать раздетой и босой. И нет ножа! Она щупает пальцами постель, но ножа нет… Ножа нет! Она вглядывается в ночную темноту, пытаясь разглядеть мебель в комнате, понять, что это за место, и почему она здесь. Падает с кровати на пол, упирается дрожащими руками и все никак не может подняться на ноги. В голове шумит приближающийся наплыв боли, которая вот-вот захлестнет ее. Морган! Где Морган? Почему он не с ней? Где ее оружие? Почему она раздета? Она отползает в угол комнаты. Сразу за дверь, тут удобнее нападать на вошедшего! Пытается выровнять дыхание и найти взглядом хотя бы что-то, что может служить ей оружием. А потом паника уходит, сознание становится ясным. И Бэт вспоминает, где она находится, и что произошло с ней за последние две недели. Она в Александрии. Она нашла свою семью. Она в безопасности. В висках стучит пульс. Бэт чувствует невыносимую боль в затылке. Поднимается с места, подхватывает с тумбочки знакомый до боли пузырек с таблетками и идет в ванную комнату, стараясь не разбудить никого в доме. Там берет со полочки стакан и пытается налить воду из-под крана. А потом вспоминает, что воды нет, потому что отключено электричество. Боль стучит уже в висках, захватывая в плен всю голову. Бэт смотрит в зеркало над раковиной, и в скудном свете фонарика ей вдруг чудится он в отражении. Словно он шагнул из ее сна и встал за ее плечом. - Что случилось? Я слышала шум, - Бэт едва не подпрыгивает, когда позади нее вдруг распахивается дверь. Мэгги чуть приподнимает свечу, чтобы увидеть сестру в темной комнате. – Ты в порядке? - Просто хотела запить таблетку, - Бэт показывает сестре пузырек. – У меня снова болит голова. - Пойдем, я помогу тебе, - Мэгги обнимает ее за плечи и выводит из ванной комнаты, чтобы провести сразу до постели со смятыми в панике простынями. – Ляг пока, я скоро вернусь… Она уходит и возвращается через некоторое время со стаканом воды в руке. Протягивает его Бэт, и та торопится выпить лекарство, надеясь, что боль, разрывающая голову на две половины, утихнет. Потом Мэгги забирается к ней в постель и привлекает ее к себе, обнимая нежно. Они обе смотрят на звезды на потолке комнаты Бэт. Те, набравшись света за день, светятся сейчас мягким нежно-голубым светом. - У тебя раньше не было кошмаров, - мягко говорит Мэгги. Бэт еле заметно кивает в ответ. Да, у нее действительно не было кошмаров в последние месяцы. Ни единого раза. Только последнюю неделю, как она живет в Александрии. С тех пор, как Алекс рассказывает ей правду, которую она и так подозревает сама… Рейвен заезжает за ней, как и обещал, на следующий день после их вылазки за детской смесью. Бэт не ждет его и вовсе не собирается никуда с ним ехать. Поэтому он просто садится на ступени крыльца рядом с ней и молча наблюдает некоторое время, как она пытается укачать Патрисию. Под его пристальным взглядом она почему-то сразу же начинает нервничать и краснеть, словно ей было пятнадцать лет, и он - первый мальчик, с которым она осталась наедине. - Что ты хочешь от меня? – наконец сдается Бэт, и он улыбается в ответ тут же, словно ждал именно этого воспроса. - А чего бы ты хотела, чтобы я ждал? - Тебе не кажется, что сейчас не время играть в такие игры? - Тебе не кажется, что тебе не сорок лет, чтобы ворчать на этот счет? – парирует он ее недовольную реплику и снова улыбается, да так заразительно, что Бэт ловит себя на том, что ее губы сами раздвигаются в улыбку. - Сейчас все взрослеют раньше срока, - замечает она и поправляет одеяльце, в которое завернут ребенок в попытке укрыть его от вечерней прохлады. – Если ты не заметил, мир изменился. - Если ты не заметила, то только от человека зависит, какой мир будет окружать его. Если он будет видеть его только в черном цвете, то вокруг будет темнота. А если увидит краски, то удивится, насколько ярким тот может быть. Бэт не может сдержать своего удивления, когда он произносит эти слова. Она совсем не ожидала услышать их от такого человека, как он, и видит в его глазах, что он легко угадывает ее удивление. - Просто открой глаза, и ты увидишь эти краски, блондиночка. Если ты захочешь, я даже покажу тебе их. - Здесь? В Александрии? - Для начала здесь. Мне дорога голова, а мне ясно объяснила Мишонн, что с ней случится, если я вывезу тебя за ворота. Так что можно начать с Зоны. Давай, неужели тебе неинтересно, блондиночка, посмотреть, что тут у нас есть? Бэт сама не понимает, что заставляет ее вдруг согласиться на это предложение. Наверное, на нее так подействовали несколько дней, проведенные здесь, за стенами. Или слова Рика, что она теперь в безопасности. Сначала Рейвен везет ее по улицам Александрии. Их всего четыре. Ровные ряды домов. Больница, арсенальный склад, центр распределения, дом собраний, школа, часовня. Места, отведенные под посадки. Небольшая мельница. Низкие домики, приспособленные под хлева. «Производственные районы», как обозвал их Алекс. Замкнутое пространство, окруженное стенами. Небольшой островок подобия прежней жизни. Потом он отвозит ее к стене и помогает забраться наверх. Они сидят рядышком и наблюдают, как медленно катится солнце по небосводу к краю земли. Просто сидят и молчат. Алекс курит, а Бэт с наслаждением подставляет лицо легкому ветерку. А когда они спрыгивают на землю после того, как гаснут последние лучи, он впервые пробует поцеловать ее. - Я так и знала, - замечает Бэт, когда резко уворачивается от его хитрого маневра. - Но ведь поехала же, блондиночка, - замечает он. И Бэт не может не признать его правоту. Она действительно знает, чем может закончиться этот вечер. Но почему-то поехала. Словно она в той прежней жизни, когда можно было так смело доверять человеку. Или это происходит потому, что он спас ей жизнь. А может, потому что они сейчас за стенами. А еще ему доверяет Мишонн. А может, потому, что он не знал ее прежде. Что для него она такая, какая есть сейчас. Что с ним не нужно думать о том, что сказать или как поступить, чтобы ненароком не обидеть. И в ее голову даже мимолетно не приходит мысль, что он бросил ее когда-то… Как это бывает с ее близкими. Как это бывает с Дэрилом… Почему ночью все кажется таким простым и легким, но стоит только наступить утру, и все исчезает? Убеждения превращаются в иллюзии, а те уходят с рассветом подобно ночным снам, рассеиваются в рассветной дымке… Дэрил приходит в дом Мэгги и Гленна тем же вечером. Приходит именно к ней, а не к ее сестре или ее мужу. Потому что выходит практически сразу вслед за ней на крыльцо, куда она сбежала вдруг в волнении. Словно ей снова шестнадцать лет, и она не знает, куда ей следует деть руки-ноги. Он садится напротив нее на перилах крыльца, и она вдруг возвращается в прошлое. На веранду домика самогонщика, когда точно так же в животе бились бабочки от одного только его присутствия. И она начинает волноваться. Ей нужно завести разговор, и Бэт вдруг заговаривает о звездах. О звездах, на которые так любит смотреть с крыши крыльца здесь, в Александрии, и которые сейчас начинают медленно загораться на темнеющем небосводе. О том, какие истории они хранят в своей вышине и могут рассказать им. - Нет, не о том, как вывести тебя куда-то, - говорит Бэт, вспоминая, как Дэрил когда-то учил ее определять направление в ночном лесу. – Истории о мужестве, предательстве, разлуке и любви… Она ловит тут же на себе его пристальный взгляд, такой же, как когда она заговорила о трупе в доме похоронщика. И чувствует, что волнение захватывает ее еще больше. А когда Бэт волнуется, то она становится, на удивление, болтлива. Вот и сейчас ее буквально прорывает, и она начинает говорить и говорить без остановки. Вспоминая все, что когда-то читала или изучала в школе на уроках астрономии. Надеясь, что он не знает этих историй и не заметит, если вдруг она ошибется в каких-то деталях. Боже, какая же ты идиотка, Грин! Дэрил внимательно слушает ее и молчит. Просто смотрит на нее. А бабочки в ее животе все бьются и бьются в сумасшедшем ритме. И, наверное, это от воспоминания о том, какой пьяной она была тогда на веранде, так кружится голова, и бьется сердце. Наконец она замолкает, когда понимает, что больше не знает никаких историй или легенд. Теперь ее очередь смотреть на него и молчать. И только тогда он произносит хрипло после небольшого молчания, повисшего между ними мягким облаком: - Индейцы оджибве верят, что звезды – это дома хороших людей, которых забрал к себе на небо Гичи Маниту, Великий Дух. Иногда я смотрю на них и ищу дом твоего отца. Потому что Хэршел где-то там теперь, среди звезд… Бэт ничего не может с собой поделать при этих словах. Она вдруг вспоминает отца, стоящего на коленях, и лезвие у его горла. И начинает плакать. Слезы так и катятся из ее глаз, а она, как ни пытается, так и не может остановить их. Закрывает лицо руками, чтобы не видеть Дэрила. Его огорчения от того, что он невольно расстроил ее. Не видеть боли, которую он разделяет с ней в этот момент. Слезы приносят с собой головную боль, которую никогда не было сил терпеть. Начинает шуметь в ушах, грозя очередным приступом, и тогда она убегает с крыльца в дом… Боже, какая же ты идиотка, Грин! Она после лежит в кровати и думает, что он больше никогда не придет. Потому что знает, как легко его можно оттолкнуть. Как легко он может закрыться снова. А потом думает о точках. О тех исходных точках, на которых прервались ее отношения с близкими и родными ей людьми. Они снова начинают с этих точек – с момента нападения Губернатора на тюрьму. Но ведь тогда выходит, что у них с Дэрилом совсем иная точка… Вернее, их две. На которую из них они вернутся сейчас? К той, что у остальных – на момент атаки? Или к той, что была оставлена многоточием доме похоронщика? А потом понимает, что для них вообще нет никаких точек, кроме той, с которой начался отсчет ее новой жизни в семье. Потому что для него она всегда будет той же девочкой из тюрьмы, мимо которой он всегда проходил, едва здороваясь. Даже если они будут и дальше так же сидеть на крыльце в темноте и смотреть на звезды. Потому что есть Джинджер… Джи... Во второй раз Алекс везет Бэт совсем в другое место на стене. Когда они забираются на нее, то перед ней открывается большое зеленое пространство, словно кто-то разлил изумрудной краски. В траве яркими пятнами то небольшими группками, то поодиночке виднеются головки полевых цветов. А за этим зеленым простором раскинулось синяя полоса реки Потомак. Это удивительно красиво! Захватывающе красиво… - Яркие краски, блондиночка, - улыбается он. Завороженная этой красотой, которую она не видела столько времени - пусть даже вдали за рекой видны абрисы городских зданий, Бэт едва не пропускает вторую попытку Рейвена поцеловать ее. Он склоняется к ней из-за спины и замирает, когда замечает, как она на несколько дюймов приподнимает нож из ножен на бедрах. - Какой же я кретин, - шутит он. - Надо было позволить тогда забрать у тебя оружие, блондиночка. - Да уж, недальновидно с твоей стороны, - улыбается Бэт в ответ на эту ослепительную улыбку, которую видит на его лице. Он отводит с ее лица прядь волос, и она отворачивается от него резко. Чтобы он не смотрел на ее шрамы, стоя к ней так близко. На ее страшные шрамы из прошлого. Дэрил приходит через день с первыми сумерками, когда Мэгги собирает посуду со стола после ужина, а Бэт наполняет раковину водой. Совсем скоро отключат электричество, а это значит, прекратится работа насоса водопровода. Она едва не роняет тарелку из рук, когда слышит его голос в кухне. И старается не думать, что это может заметить Тара, стоящая рядом с полотенцем в руках. - Завтра утром я уезжаю. Мы едем в Хейгерстаун. Очередная вылазка. - Это ведь за границей штата? – спрашивает Мэгги тихо, и Бэт старательно водит тряпкой по тарелке, пытаясь выровнять дыхание. - Быть может, там есть что-то интересное. Должно быть. Потому что нам нужно обновить запасы, сама понимаешь. - Надолго? – спрашивает Мэгги. Боже, спасибо, Мэгги, сама бы она сейчас едва бы открыла рот из-за волнения! - Дня три-четыре, не больше. Она смотрит на свои пальцы в воде и понимает, что они сейчас трясутся мелкой дрожью. Рано или поздно это все равно случилось бы. Он не тот человек, который будет сидеть за стенами. Но все равно… все равно...! - Тара, брось-ка все это, - вдруг говорит Мэгги за спиной Бэт. – Пойдем проверим запас свеч. Мэгги догадалась? Как? Ведь она даже слова не сказала сейчас… Или ее волнение так заметно окружающим? Тара оставляет полотенце и ставит на стол стакан, который вытирала в этот момент. Бэт даже боится взглянуть на что-либо сейчас, кроме тарелок в ее руках. Слишком долго возится с одной из них в мыльной воде, слушая тишину за спиной. Спинным мозгом ощущая на себе его взгляд. - Ты разъезжаешь с Рейвеном. Тут и там. - Ага, - отвечает Бэт. – Бывает. Он и сегодня должен заехать. - Бессмысленная трата бензина. - Наверное, - говорит она. Внутри поднимается волна злости. На него. За это спокойствие, которое она слышит в его голосе. Совсем как у Рика несколько часов назад. - Слышал, ты часто видишься с Алексом Рейвеном? Неплохой парнишка. Только будь аккуратна, хорошо? Хотя… ты же умница, Бэтти, - и этот поцелуй в волосы, прямо чуть повыше виска. Как отец, у которого дочь начинает первые отношения. Или старший брат. Или человек, который чувствует только долг и тяжесть вины за то, что когда-то бросил ее умирать… Чертову ответственность и только! - Знаешь что? – она вдруг бросает тарелку в раковину, и та тут же уходит в воду. Потом резко вытирает руки о полотенце. Слишком резко. – Когда мы были в тюрьме, за этим забором, я все время смотрела на твой мотоцикл и думала о том, каково это выехать на нем. Я никогда не ездила на нем прежде, до того, как все случилось. И мне всегда казалось, что это нечто особенное. Хотя бы потому, что это так запрещал папа. Статистика дорожных происшествий, знаешь ли, штука, которая не будет обманывать. А еще эти люди, которые любят байки… Но мне тогда до безумия хотелось выехать на нем за ворота. Ощутить, как ветер развевает волосы. Ощутить себя свободной. Как раньше. Когда выезжала верхом. Я всегда думала, что это должно быть похоже. Но ты ведь никогда бы не прокатил меня, правда ведь? Даже если бы я набралась смелости и попросила бы тебя. - Ты же сама знаешь, Хэршелл никогда бы не позволил… - Дело не в папе, Дэрил! – вдруг взрывается она. - Дело вовсе не в нем. Ты бы никогда… Именно ты… потому что… Тут она понимает, что ей просто необходимо закрыть рот. Не потому, что ей нечего ему сказать. Просто потому, что она сейчас может сказать совсем не то, что хотела бы. Потому что ты всегда проходил мимо. Потому что я всегда была для тебя девочкой-нянькой для Джудит, с которой можно было перекинуться лишь парой слов. И ничего не изменилось. Потому что я такая, какая есть… иначе все было бы совсем иначе! Даже тогда… когда мы были только вдвоем… Она внезапно застывает на месте, пораженная этой мыслью. А потом они оба слышат рев мотоцикла и резкий сигнал гудка, который разрывает тишину приближающегося вечера. - Потому что для тебя это бессмысленная трата бензина, - говорит она и бросает полотенце на стол. – А для меня это попытка притвориться, что моя жизнь стала нормальной… Нормальной! Потому что я очень хочу, чтобы моя жизнь наконец-то стала нормальной! Такой, как раньше. Именно поэтому я иду сейчас кататься с Рейвеном… Бэт видит по его глазам, что ему очень не нравится, как она выделила слово «кататься». Но почему-то ей даже нравится сейчас это. Нравится его дразнить. Вызывать в нем злость. И она до безумия хочет, чтобы он остановил ее сейчас, когда она, глядя прямо в его глаза, бросает полотенце и направляется к выходу из кухни. Но он все так же стоит, опершись о край стола и положив ладони под мышки. Только наблюдает за ней пристально. Наблюдает, но не останавливает. И она выходит, даже забывая накинуть куртку на плечи и подхватить с пола в холле свой арбалет. Занимает место позади Алекса и слишком сильно обхватывает руками, потому что он не может не пошутить: - Ничего себе, блондиночка. Знал бы, что такой горячий прием будет, приехал бы раньше! - Поехали уже, - она прячет свои непрошенные слезы, прижимаясь лицом к коже его куртки. Он привозит на этот раз ее совсем в другое место. Когда они забираются на стену, Бэт видит, что стена разделяет ровно пополам улицы Александрии. Они как раз в месте, где мог бы стоять прежде забор, разделяя два соседних участка с домами. А не два мира. Мир живых и мир мертвых. Потому что с другой стороны стены она видит тот мир, который стал ей настолько знаком за последние годы. Оставленные дома. Разбросанные вещи, которые время превратило в мусор. Брошенные разбитые машины. И ходячие. Которые бродят тенями между осколками своей прежней жизни. - Обратная сторона Александрии, - говорит Алекс каким-то странным тоном. - Неудивительно видеть все это за стенами, - пожимает она плечами. - Нет, ты не понимаешь! Александрия может казаться тебе совсем не тем, что есть. Это не кусочек прошлого мира. Это всего лишь иллюзия. Обманчивая реальность. Мы постоянно вынуждены выходить за стены, чтобы пополнить запасы того, что не можем произвести. И мы постоянно теряем людей. За последний год Александрия едва не пала дважды. Первый раз из-за тупого мертвяка. Второй – из-за мародеров. Когда на кусте висит лакомая ягодка, ее каждый пожелает сорвать. И таких желающих немало. Не думай, что ты в безопасности здесь. В этом мире нет такого места уже, где бы ты была в безопасности. Никогда уже не будет. - Почему ты говоришь мне это? – спрашивает Бэт, удивляясь тому, насколько совпадает то, что он говорит сейчас ей с ее собственными мыслями, которые не раз приходили за последний год. И стараясь не думать, что завтра утром Дэрил уедет за стены. - Потому что они не скажут. Они не скажут тебе. А ты должна знать. Что никогда нельзя забывать о том, что все обманчиво. Что в любой момент тебя ждет опасность. В любой чертов момент! Он снимает фонарик с пояса и светит вниз. Бэт видит, что ходячих за время их разговора прибавилось. Теперь у забора толкаются уже не четверо, а около десятка. Они открывают рты в привычном ей уже хрипении. Тянут к ней руки. И на миг ей кажется, что она снова вернулась в «Таргет»… холодеет все внутри… - Пойдем, - трогает ее за руку Алекс. – Эти стены могут патрулировать только люди охраны. Если нас здесь заметят, то нас ждет очень долгий и неприятный разговор с Граймсом. Когда они подходят к мотоциклу, он вдруг притягивает ее к себе и целует в губы глубоким и крепким поцелуем. Она настолько была занята мыслями о том, что утром Дэрил уедет на вылазку, что не сразу смогла дать отпор. Только когда его язык скользнул по ее языку и губам… - Ты ни хрена не слушала меня, блондиночка, - шепчет он шутливо прямо в ее губы, когда отрывается от них, прикусив нижнюю. – Я же сказал, опасность может ждать тебя в любой момент. Бэт смотрит в его карие глаза и вдруг только сейчас понимает. - Кого ты потерял? Тогда… в этот год… за эти два раза… Он смотрит пристально в ее глаза и долго молчит. Она уже не ждет ответа, когда он произносит: - Во время атаки мародеров погиб мой отец. А из-за того чертового мертвяка я потерял сестру и ее мужа. Мы добрались сюда, вырвавшись из ада, который раньше был Нью-Йорком. А погибли они именно здесь. В безопасной зоне. - Мне очень жаль, - говорит она, разделяя его боль, которую легко читает сейчас в его глазах. И это не просто слова соболезнования. Ей действительно жаль, что он потерял своих родных. - Уже поздно. Я отвезу тебя домой, - говорит он ей, пожимая руку в знак признательности за то, что она разделила горе его потери, которое никогда не затупится. - Скольких ты возил к стенам? – вдруг спрашивает Бэт, когда они уже стоят у дома Мэгги. Александрия почти полностью погружена во тьму. Только охрана периметра не спит в этот час. И те, кому предстоит выходить на рассвете. Дэрил… - К которой, блондиночка? – отвечает Алекс вопросом. - К той, что выходит на реку, - не дает ему увильнуть она, и он говорит открыто: - Четверых, - а потом ловит ее за руку, когда она хочет уйти. – Но к той стене только тебя. И только тебе… сказал то, что сказал. Потому что ты… Ты – это ты. Бэт, ты – это ты… Ты – это ты… Самые волшебные слова для нее сейчас. Ты – это ты… - Я заеду завтра. - И это не вопрос, - улыбается она. Он так же открыто улыбается ей в ответ. - Не вопрос. - Тогда лучше зайди на своих двоих. Не будем тратить дефицитный бензин. - Значит, мотоцикл тебя не впечатлил. Что ж, будем пробовать другой путь. К тебе. Недаром у нас есть общий друг… - Мишонн не станет твоим союзником против меня. - А почему ты решила я буду твоим противником? – он вдруг становится серьезным в одну секунду. – Поверь, я бы хотел быть именно на твоей стороне. Закрывать твою спину. Он хочет поймать ее затылок, чтобы притянуть к себе и снова поцеловать как тогда у стены. Но в этот раз Бэт уворачивается от его руки и бежит к дому. Чувствуя спиной его взгляд. Улыбаясь той самой глупой улыбкой, с которой не единожды прежде возвращалась со свиданий. Совсем, как раньше. В той, нормальной жизни… А потом, когда она готовится ко сну и снимает с бедра ножны, реальность снова вторгается в ее жизнь. Напоминанием, что завтра – нет, уже сегодня, судя по сереющему небу – Дэрил покинет Александрию. Ей до безумия хочется сейчас пойти к дому Граймсов, но она вспоминает его хриплый ответ на ее заявление, что она ненавидит прощаться. И поэтому остается. Наблюдать рассвет, сидя на крыше крыльца. Она смотрит, как медленно розовеет горизонт над верхушками домов, как начинается новый день, в который Дэрил уйдет за стены. И думает о том, что впервые в жизни хочет сказать… Не прощальные слова… Нет, вовсе не прощальные. Сказать просто, что она будет ждать. Она будет ждать… Только, когда солнце уже почти полностью встает над Александрией, Бэт слышит с замиранием сердца в отдалении такие знакомые звуки, возвращающие ее в прошлое. Гул автомобильного мотора и рев мотоцикла. Мотоцикла… Бэт улыбается, залезает обратно в окно и падает в постель. И впервые за долгие месяцы в ее сны вдруг вторгается Горман. Со своими гладко уложенными волосами, гадкой улыбкой и похотью в глазах. А потом на следующую ночь Горман приходит не один. Тот, другой, тоже становится частью ее кошмаров. И Дэрил… и эти тонкие пальцы… Шесть ночей и пять дней. Долгие часы страха. Не только ночами, когда она боится засыпать. К концу четвертых суток, когда группа Дэрила не возвращается в Александрию к назначенному сроку, она понимает, что отныне будет бояться и утра. Головная боль теперь действительно становится почти постоянной. Наверное, это из-за мыслей, которые все никак не может отогнать от себя Бэт. Она снова становится слабой. Как тогда, когда лежала в той лесной кабине больше полутора лет назад. А ведь она обещала тогда себе, что никогда больше не будет слабой… И что никогда больше не будет бояться… Обеспокоенная Мэгги приводит на пятое утро доктора Робардс. И Бэт не может не смотреть снова и снова на эти пальцы, которые так и порхают над ней при осмотре или просто в воздухе, когда та что-то объясняет ее сестре. - Тебе просто необходимо спать. Ты крайне утомлена, - говорит ей Джи. А потом достает из сумки небольшую упаковку таблеток. Но не отдает Бэт, а смотрит почему-то на ее запястье, где болтаются уже свободнее ее браслеты. – Я буду давать тебе каждый вечер таблетку. Это снотворное. Чтобы ты так не изводила себя… А потом добавляет тихо. Так, чтобы слышала только Бэт: - Я, конечно, не психотерапевт, но думаю, что прошлое является во сне только, когда ты не можешь отпустить его. Расскажи то, что тебя тревожит кому-нибудь, кому доверяешь. И я уверена, станет легче… Бэт слышит, как после она осторожно выспрашивает у Мэгги про то, при каких обстоятельствах она резала вены. И впервые чувствует странную волну неприязни к ней. Из-за того взгляда на ее шрамы. Из-за того, что та сейчас подумала, что если она даст сразу несколько таблеток снотворного, то Бэт решит выпить их все разом. Из-за ее пальцев, которые сводят с ума ее каждую ночь. Из-за ее чувственности, которая читается в каждой линии ее фигуры и чертах лица. Из-за того, что она его женщина. На седьмую ночь Бэт снится, что она снова в кабинете Доун. Только там уже нет тела Джоан на полу. Только Горман и она. И никакой банки с леденцами… Утром Бэт просыпается злая. Такой злой она не чувствовала себя давно. Еще с того времени в кабине, когда эти кошмары, связанные с госпиталем, мучили ее почти целыми сутками. Она долго стоит под душем, стирая следы ночного кошмара, словно те могли остаться на коже от тех противных пальцев. А потом около полудня приходит доктор Робардс, и злость Бэт только множится. Хотя должно быть наоборот. Ведь Джи, проверяя частоту ее пульса, вдруг произносит: - Все закончилось, Бэт. Он вернулся сегодня ночью. Короткая ослепительная вспышка радости, при которой сердце вдруг подпрыгивает и застревает где-то в горле, мешая дышать. А потом вдруг ее сметает волной жара, сжигающего эту радость в пепел. Он вернулся. Ночью. Ночью… И она смотрит на пальцы, которые сейчас обхватывают ее запястье, чтобы проверить пульс. И вспоминает свои сны. А вечером, как обычно, приходит Дэрил. И приносит ей целую банку чертовых леденцов, словно сошедших со страниц ее прошлого. Которые она никогда не хотела бы открывать. - Что это? – глупо спрашивает она. Банка стоит на столе, полная разноцветных красок и вкусов. Раньше она бы просто прыгала от радости, если бы ей привезли такую большую банку сладостей. Потому что их до безумия не хватало ей в тюрьме. Обычно привозили из вылазок консервы, пасту или рис, совсем забывая о сладком. Только Мишонн и Дэрил прихватывали что-нибудь из шоколадок или леденцов. Но это всегда шло вдобавок к основному. Их всегда было мало. И никогда еще никто не привозил столько много сладостей. Даже больше, чем в Грейди. Этих чертовых леденцов сейчас даже больше, чем в Грейди. - Когда мы были в тюрьме, ты всегда была рада сладкому. Она смотрит на эту банку и чувствует себя почему-то задетой. Она пытается – очень, черт возьми! – пытается изобразить радость, но у нее почему-то не выходит. Злость буквально распирает ее и просит выхода. Ей хочется сделать ему так же больно, как он сейчас делает ей. Этими чертовыми леденцами, возвращая ее обратно на исходную точку, к которой она боялась вернуться. Где она была девочкой, радующейся леденцам… Этими чертовыми леденцами, напоминая ей о том, как когда-то ей пихал в рот леденец Горман, похабно улыбаясь и облизывая губы. Бэт протягивает руку и выбирает один из леденцов. Ярко-красный. С ягодным вкусом, как она догадывается. Потом медленно разворачивает прозрачную обертку. - Мне, правда, в тюрьме безумно не хватало леденцов. Странно, что ты помнишь такие мелочи из той жизни. Поэтому я так обрадовалась, когда Ноа подарил мне леденец в госпитале. Зеленое яблоко. До сих пор помню. Бэт смотрит на леденец в своей руке, а потом наконец кладет его в рот. Медленно перекатывает, при этом позволяя кончику языка выскальзывать и касаться губ. Потом так же медленно снова достает его изо рта. - Клубника. Тоже вкус из госпиталя, - она чуть прикусывает губу, на миг сожалея о том, что делает сейчас. Потому что знает, что ему будет больно услышать то, что она сейчас скажет ему. Потому что точно знает, что бьет сейчас прямо в незажившую рану. Они оба знают это. Бэт видит по его глазам, что он начинает понимать, к чему она ведет сейчас. - Леденец Ноа украл у Доун. Я не стала есть сразу. Хотя и была голодна. Спрятала под матрас и иногда доставала его. Просто смотрела на него. И вспоминала жизнь в тюрьме. Когда за леденец не надо было платить. Не надо было расплачиваться… Ничем. А потом этот леденец нашел Горман. На короткий миг Бэт вдруг кажется, что сейчас Дэрила хватит удар при этом имени. Даже на расстоянии нескольких шагов она видит, как у него напрягаются мускулы на руках, и как он цепляется с силой в столешницу. Но взгляда от ее лица так и не отводит. Зря… потому что если бы он отвел взгляд, она бы ни за что не стала продолжать… И почему он тогда не отвел взгляда в сторону?! - Знаешь, какой может быть расплата за леденец? – она снова облизывает этот леденец, буквально гипнотизируя его. Потом в несколько шагов приближается к нему. – Такой, что ты больше никогда не посмотришь на леденец, как на лакомство из детства. Он застал меня в кабинете Доун, когда я пыталась найти ключ от двери к лифту. И понял, какой для него отличный шанс получить свое и за этот леденец, и за ключ… Ведь он с самого начала хотел меня. Еще тогда, с дороги у дома похоронщика. Это ведь он забрал тогда меня с той дороги. Знаешь, что было потом, в кабинете? Всего один шаг. Она прижимается к нему всем телом. Вплотную. Так, что ее бедра прижимаются к его. Как тогда к ней прижимался Горман. Замечает, как белеют костяшки пальцев, которыми он цепляется в край кухонной столешницы. Видит по его глазам, что ему больно, что она терзает его душу своими словами. Как было все это время больно ей представлять эти чертовы пальцы на его коже! И вспоминать чужие пальцы на своей… - Он прижал меня вот так к столу, - она даже сама не замечает, что в ее голосе звучат манящие нотки с легкой хрипотцой. – И начал трогать меня… Ее рука скользит под его рубашку. Сначала по поясу джинсов, а потом уже по обжигающе горячей коже на напряженных мускулах живота. Она совсем не ожидала, что под рубашкой не окажется майки, и прикосновение к горячей коже вдруг буквально сшибает с ее ног. Пальцы словно на автомате по-прежнему скользят вверх. Теперь уже по ребрам, как тогда делал Горман в госпитале. Подбираются к груди. Прямо к соску. И с каждым движением пальцев в ней просыпается совсем иное прежде незнакомое ощущение. Даже не ощущение. Потребность. Острая потребность касаться этой кожи и чувствовать, как вскипает кровь, бешено пульсируя по венам. Жажда… томительная жажда чего-то, от чего вмиг пересыхают губы. То, что началось как злое наказание, вдруг становится совсем иным. И она понимает вдруг, что это незнакомое прежде чувство меняет ее. Словно заново складывает кубики в картинку, которая уже никогда не будет прежней. Бэт облизывает пересохшие губы, когда ее пальцы вдруг достигают коротких волосков на его груди. Неосознанно. И понимает вдруг, что безумно хочется, чтобы он поцеловал ее сейчас. Прямо сейчас… Она распахивает губы, замечая, как вдруг он впервые отпускает ее взгляд, который удерживал до этого момента, и смотрит прямо на ее рот. Сердце колотится в груди так, словно вот-вот выпрыгнет из груди и бухнется прямо между ними. - Дэрил, ты когда вернулся? - раздается от двери неожиданно. Это в кухню входит Мэгги. Бэт тут же выдергивает ладонь из-под рубашки Дэрила, едва не прилепив леденец, который держит в руке, себе в косу, вздрогнув от неожиданности появления сестры. Потом так резко отшатывается от Диксона, что едва не падает. Она даже не смеет поднять взгляд ни на Мэгги, которая, кажется, даже не замечает нервное напряжение Бэт, ни на Дэрила. А потом делает то, что должна была сделать еще до того, как осмелилась залезть под его рубашку. Просто сбегает. Позорно сбегает в свою комнату, понимая, что никогда в жизни она не осмелится даже носа показать оттуда. Господи, что на нее нашло?! Что это вообще было такое? Чертовы леденцы! Чертовы-чертовы-чертовы леденцы!