Найди меня в темноте

Долбанные леденцы! Долбанные леденцы! Дэрил видит эти леденцы в одной из аптек городка Мидлтаун, который проезжают по пути к Хейгерстауну, объезжая Семидесятое шоссе, напрочь забитое медленно ржавеющими автомобилями. Они стоят совершенно нетронутыми в банке на прилавке, словно ждут только его прихода. Правда, замечает Дэрил их не сразу. Сначала отвлекается на владельца аптеки, который бросается к нему из-за прилавка и тут же ложится обратно, получив стрелу прямо в лоб. Потом Дэрил ходит по всей аптеке между развороченных и полупустых полок, сгребая в большой мусорный пакет все, что осталось нетронутым здесь. Шампуни, лосьоны, ватные диски, зубные пасты, щетки. Без разбора все, на чем есть этикетка с детской мордашкой. Всякую женскую херню, которая перестала его смущать еще во время вылазок из тюрьмы. Лекарства – даже не обращая внимания, для чего они. Доки потом разберутся в Александрии. Дэрил прихватывает еще несколько упаковок никотиновых пластырей – находить сигареты теперь становилось все сложнее. Хотя, сказать по правде, пластыри – херня и только! А потом очередь доходит до прилавка и полок за ним. И Дэрил замечает тогда эту долбанную банку с леденцами, из которой полувысохший уже хозяин аптеки, спящий вечным сном за прилавком, угощал своих маленьких посетителей когда-то. …для меня это попытка притвориться, что моя жизнь стала нормальной… Нормальной! Потому что я очень хочу, чтобы моя жизнь наконец-то стала нормальной! Такой, как раньше. Для него лично ее жизнь была нормальной после того, как мир скатился к херам, именно в тюрьме. Когда она была надежно укрыта высокими стенами. Хотя и эти херовы стены не оказались достаточно крепкими, как оказалось. Когда она спокойно могла сидеть на ступенях крыльца, держа на коленях Боевую Малышку и подставлять лицо лучам весеннего солнца. Или валяться на расстеленном покрывале на траве и читать книжку, болтая ногами в таких знакомых ему сапожках. Словно за высокими заборами не стояли долбанные ходячие, желающие вырвать зубами кусок из ее плоти. Словно она на долбанной летней прогулке… Она так радовалась тогда, когда они привозили из вылазок сладкое. Ни он, ни Мишонн никогда не забывали про ее любовь к сладкому. Никогда… И он аккуратно снимает покрытую пылью банку, стирает грязь с нее краем своей рубахи и бережно опускает в мешок, боясь, что вот-вот слетит крышка, и тогда леденцы вывалятся. Долбанные леденцы… Дэрил едва не теряет этот мешок, когда на выезде из Мидлтауна, на них вдруг выходят ходячие, перекрывая дорогу. От неожиданности появления бывших жителей городка, решивших проводить их, он дергает резко руль. Мотоцикл виляет в сторону, и мешок падает на асфальт. Хорошо хоть Дэрил замечает это сразу, иначе пришлось бы за ним возвращаться. А не вернуться за мешком он едва ли смог бы. Потому что среди прочего улова там были эти долбанные леденцы. До Хейгерстауна они так и не доезжают. Дорогу перекрывает стадо ходячих, как по неслышной команде двинувшееся им навстречу на звук моторов. Приходится петлять по дорогам, асфальтированным и проселочным, пытаясь не только уйти от стада, но и свернуть их с направления к Александрии. Из-за этого они совсем выбиваются из поставленных прежде сроков возвращения. - В этот раз очень долго вышло, - замечает взволнованный столь длительным отсутствием Рик, встретивший его на ступенях дома, когда он возвращается в Александрию. – Все хорошо? Дэрил пожимает плечами в ответ. Он безумно устал. Ему кажется, что он просто рухнет сейчас в постель и будет спать беспрерывно несколько суток. - Как дела здесь? – впервые за все время пребывания в Александрии интересуется он у Граймса сразу же по возвращении, а не после того, как отдохнет. – Все хорошо? Потому что ему охренительно нужно знать теперь, что все в порядке. Что она в порядке. - Все хорошо. Я пошлю Карла днем сказать Ри, что ты вернулся. Дэрил наспех обливается водой, чтобы смыть всю грязь и пот последних дней, и с наслаждением падает в постель, но сон почему-то приходит не сразу. Дэрил все смотрит и смотрит на эту банку с леденцами, которая стоит сейчас на комоде, и думает о Бэт. О том, как ему безумно хочется видеть ее счастливой здесь. О том, как ему хочется видеть ее сияние. Всегда. Чтобы она светилась. Для него… Потому что пока он только и делает, что доводит ее до слез. Никакого сияния. Только слезы и боль. Херов тупица… Дэрил вспоминает, как обвились вокруг него ее руки, когда они стояли вдвоем в ту ночь на заднем дворике. И то, как вмиг улеглись в нем все волнения и тревоги, потому что она наконец-то коснулась его. Она его обняла. Совсем как тогда, на пороге ее камеры. Прогоняя мягким теплом своих ладоней всю злость и горечь, что скопилась в нем. Он чувствовал запах ее волос. Какой-то ягодный, наверное, от шампуня. От этой сладости замерло сердце, пропустив пару тактов. Он даже не сразу понял, что за тепло окутало его облаком, не сразу сообразил, что она обнимает его…Робко положил свои большущие ладони на ее локти. Потому и не удержал, когда она вдруг разомкнула объятие и выскользнула из его рук. О чем жалел потом долго. Надо было обнять ее также крепко, как она прижималась к нему. Но он боялся сделать ей больно своими огромными руками. Боялся причинить ей хотя бы малейший дискомфорт… Охренеть, он даже дышать на нее боялся! Не то, что трогать… Как же ему не хватало… Нет. Не хватало – это совсем не то слово. Он без нее не жил. Дышал. Ел. Спал. Но не жил. Не жил без ее огромных глаз и улыбки, которая способна коснуться своим светом каждого уголка его души. Потому что именно она заставляет понимать, что у него, Дэрила Диксона, есть душа. И сердце… Сердце, которое бьется где-то в животе, пока он сидит на крыльце и смотрит на ее лицо, пока она рассказывает ему всякие истории про звезды и Млечный Путь. Он смотрит на нее. На ее горящие глаза в каком-то странном восторге. Словно она восхищается каждой историей о неизвестных ему греках, кто бы они ни были и когда бы ни жили. На ее губы, которые то и дело раздвигаются в улыбку. На пальцы, которым нет покоя на протяжении всего разговора. То они трогают волосы у лица, то теребят браслеты на тонком запястье. И чувствует, что готов сидеть здесь, на крыльце дома Ри, на протяжении всей своей жизни. И готов слушать все, что она захочет ему рассказать. Лишь бы она сидела вот так близко к нему. Всегда… Но разве когда-нибудь, хотя бы один единственный долбанный раз он делал что-то нормально? Вот и тогда, когда он открыл свой херов рот, он все портит. Сразу же… Мог бы подумать о том, что напомнить ей о смерти отца далеко не самый лучший вариант для продолжения разговора! Но ему всегда так хотелось рассказать ей эту легенду оджибве. В те дни, когда они вместе выживали. Чтобы она знала, что Хэршелл всегда будет рядом с ней. Она… особенная, наконец-то подбирает Дэрил то самое слово, которое отражает его чувства к ней. Она такая особенная. Особенная… Наверное, поэтому Карл буквально ошеломляет Дэрила, когда вдруг говорит ему однажды утром о том, что Рейвен возил Бэт к стене у реки. В то самое место, которое давно известно, как личное «место свиданий» Рейвена. В таком маленьком городке, как Александрия, все как на ладони… Он смотрит на Карла, на его несчастные глаза и чуть дрогнувшие недовольно губы, и старается не думать о том, что это может быть правдой. И что сам может выглядеть в этот момент такие же нечастным, как Карл. - Скажи тому мудаку, кто пустил эту болтовню по Александрии, что я ему вырву херов язык, если он еще раз откроет рот насчет Бэт, - говорит Дэрил, совсем не заботясь подбирать выражения сейчас, настолько его захватывает злость. - Он тебя услышал, Дэрил, - отвечает ему Карл. – Потому что я не слышал об этом. Я сам видел. Это разные вещи, правда? Карл краснеет под взглядом Дэрила, который ясно говорит ему, что тот думает о нем сейчас, и поэтому пытается оправдаться: - Я хотел всего лишь защитить ее. Мы все этого хотим, правда ведь? Да, Карл, мы все хотим ее защитить. И мы все должны позаботиться о ней. Ты охренительно прав. Именно поэтому Дэрил находит Рика после этого разговора и просит переговорить с Бэт насчет Алекса Рейвена. - Ты единственный имеешь право сказать ей, что она ошибается, принимая этого мудака всерьез. Тебя она точно послушает, - но Рик только щурит глаза, словно раздумывая о чем-то, а потом Дэрил понимает, что ни хера Рик ему не помощник в этом вопросе. - Не думаю, что это мое дело, Дэрил. Я, конечно, поговорить с ней могу. Но она уже достаточно взрослая, чтобы решать самостоятельно с кем ей… общаться, а с кем нет, - и тут же загоняет его в угол своим вопросом. – Если тебя это так тревожит, то почему бы тебе не поговорить с ней? Я думаю, что именно тебя она и послушает. И потом – не так уж плох этот Рейвен, на мой взгляд… И Дэрил пытается поговорить с Бэт. Правда, она быстро переворачивает все с ног на голову в этом разговоре, как обычно это делает, и ловко ставит его в херов тупик. А потом и вовсе обезоруживает одной-единственной фразой, после которой он чувствует себя последним мудаком почему-то. Потому что я очень хочу, чтобы моя жизнь наконец-то стала нормальной! В ту ночь он не спит и все думает. Несмотря на то, что ему уезжать за стены на рассвете. И курит. Добив последние пять сигарет за одну ночь, охренеть! Потому что понимает, что она права. Она определенно заслуживает, чтобы у нее была нормальная жизнь. С катанием на мотоцикле. С закатом на фоне реки. Со свиданиями с мальчиками… Именно мальчиками, мать их. Мальчиками… Понимает, но принять не может. Никак не может почему-то этого принять… А потом видит на прилавке аптеки в Мидлтауне эти долбанные леденцы… Сначала включается интуиция, когда Дэрил замечает, как Бэт застывает в дверях кухни, заметив банку с леденцами. Но он не слышит почему-то ее голоса в этот момент, завороженный тем, что снова видит эти голубые глаза, которые так широко распахиваются сейчас. В которых он просто тонет… тонет… как в озерах… Он не понимает, к чему она заводит разговор о леденцах. Херов тупица, вот он кто! Потому что, как тогда в госпитале, он ни хера ни видит и не понимает ничего, кроме того, что она напротив него, и что она будто бы в порядке. Не понимает, что ни хера она не в порядке. Пока она не упоминает о госпитале. Это наконец позволяет внутреннему голосу прорваться через долбанный ступор, в который впал при виде нее. И пока она не говорит о Гормане. Это выворачивает его душу наизнанку. Воспоминание о том, что творили копы в этом долбанном госпитале. Ощущение собственной невероятной беспомощности. Неспособности уберечь ее. Укрыть собой от всего мира, который сейчас пропитан кровью и болью. Ему больно и стыдно смотреть в ее глаза. Но он смотрит. Неотрывно. Понимая, что ей сейчас просто необходимо высказаться. Как тогда ему. И пусть это разрывает к херам его душу, но он выслушает ее. Потому что знает, что после этого должно стать легче. Пусть и на какую малую часть, но снимет груз с ее души. Поможет побороть демонов памяти. Кому как не ему знать это… Каждое слово впивается острыми иглами. Он медленно умирает, представляя все воочию. Как делал это пару раз прежде. Как порой видел это в своих кошмарах. Но глаз не отводит, понимая, что если сделает это, то она замолчит. И тогда все это останется в ней. Когда ее пальцы касаются его кожи, его сознание взрывается во второй раз. Потому что тут же приходит мысль о том, в какой опасной близости эти пальцы сейчас от края пояса его джинсов. А значит, от обнаженной кожи его живота. Сердце сначала останавливается на минуту, а потом запускается в бешеном ритме, вмиг горяча кровь так, что ему кажется, что в венах сейчас течет раскаленная лава. Из головы тут же улетают все мысли. Кроме одной-единственной. Где-то на задворках разума все же бьется мысль о том, что это все охренительно неправильно. Ее тонкие пальцы скользят по коже. С каждым движением вверх возводя градус в его крови все выше и выше. Туманя сознание желанием, от которого крутит мышцы, и становится больно в паху. Это охренеть, как неправильно! Какого хера она делает? Какого хера делает он сам? Почему не схватит эту руку, дразняще движущуюся по его коже? Почему не остановит? Это все охренеть, как неправильно… И он сам последний мудак. Потому что разве нормальный человек будет испытывать такое желание обхватить руками эту тонкую талию, завалить на стол это хрупкое тело, запуская руки под футболку, чтобы коснуться обнаженной кожи? Впиться в эти губы, так призывно распахнувшиеся сейчас, чтобы почувствовать своим языком ее язык… Разве нормальный человек может желать все это, когда ему рассказывают о том, что случилось с ней? Чем он лучше этого мудака Гормана? Все эти мысли приходят позднее, когда наконец это сумасшествие заканчивается с неожиданным приходом Мэгс в кухню. Они причиняют не меньшую боль, чем слова Бэт о том, что ей довелось пережить. А тогда… Тогда он просто думал о том, что ему просто охренеть как необходимо впиться в эти губы… Коснуться этой высокой груди, сжать ладонями эти бедра, так призывно прижимающиеся к его паху. Только с голосом Мэгс пришло ясное осознание того, что происходит сейчас. Переворачивая все в нем напрочь. Словно кто-то перетасовал в его башке все, что он знал до этого. Соединяя то, что раньше даже в голову не пришло бы соединить. Внося понимание того, что уже никогда все не будет как раньше. Потому что если прежде он мог разъединить в своей башке Бэт и все остальное, что возникало в нем, подавить это в самом зародыше – потому что, мать его, это была Бэт - то сейчас это почему-то не сработало. Долбанные леденцы ставят все с ног на голову… Потому что теперь он уже не сможет смотреть на леденцы и не вспоминать пальцев, движущихся от его живота к соску… Потому что потом ему начинает сниться всякая херня, доводя его просто до помешательства. Никогда еще поцелуй не доводил его до такого состояния. Словно он воск, который плавится от огня. Языки сплетаются. Он медленно растекается, становясь воском под ее пальцами… Губы к губам. Глубже. Еще глубже. Словно выпить до самого дна. Весь ее поцелуй. Всю ее целиком… Он чувствует кожей ее обнаженную кожу. Старается, как может, чтобы его вес не давил на нее, упирается локтями о кровать, но она впивается пальцами в его спину, уступая движению его языка у нее во рту, и он тогда забывает обо всем. Эти губы… кожа… пальцы… Он буквально растворяется во всем этом, чувствуя невероятный по силе экстаз от всего происходящего в каждом кусочке своего тела. И это еще только самое начало. Потому что пока это только поцелуи. Глубокие. Чувственные. А потом он отрывается на миг от этих губ и смотрит в голубые глаза-озера, чувствуя, как по телу разливается не меньшее наслаждение только при понимании того, что она ощущает то же самое… Твою мать, думает Дэрил позднее в ванной комнате, глядя в собственное отражение в зеркале, твою мать… Как долбанный подросток-переросток. Что происходит? Что с ним происходит? Долбанные леденцы… Это охренеть как неправильно… охренеть как неправильно… Потому что это Бэт… Это все оттого, что у него не было секса около трех недель, решает Дэрил. Именно потому и никак иначе. Не надо было вообще начинать все это, злится он. Потому что он прекрасно ранее обходился без всех этих долбанных дел. Самое главное – перетерпеть первые месяцы. Потом привыкаешь. И дернуло же его тогда пойти к рыжей… Дэрил думает о том, чтобы пойти к Джи, но потом отметает почему-то эту мысль. Не сейчас. Он еще не дошел до этого. Потому что пойти к ней… пойти к ней сейчас как-то неправильно. Ничего хорошего из этого не будет. Только очередной виток паутины, в которой будут оба с головы до ног. И потому, что он помнит, как это было с ней. Ничего похожего на те ощущения, когда пальцы скользили по коже от живота к груди. Нет, он не пойдет сейчас. Быть может, позже. Когда станет совсем невмоготу… А определенно станет. Потому что от Бэт никуда не деться. Ни в снах, ни в херовой реальности. Бэт приходит через два дня после того, как он привез эти долбанные леденцы. Он только недавно возвращается внутренней стены, где вместе с Риком обдумывали возможность передвижения стены еще на несколько десятков метров вглубь бывшей территории Александрии. Людей становится в зоне все больше. Только на прошлой неделе прибыла группа из десяти человек. Всем необходимо жилье. И Моргану в том числе, напоминает он себе. Не может же он вечно жить в доме Ри. Дэрил только заваливается на постель, чтобы наконец снова открыть ту книгу с сине-желтой обложкой, когда в дверь раздается легкий стук. Только Рику и иногда Карлу был открыт доступ в его комнату. Никому больше. Потому что это всегда есть и будет только его личная территория. Поэтому он долго думает, что ему делать сейчас, пока не раздается голос Бэт из-за двери. - Дэрил, я знаю, что ты там. Прошу, позволь войти. Мне надо поговорить с тобой… Поговорить, твою мать… в прошлый раз, когда мы с тобой говорили, Грин, твои пальцы оказались у меня под рубашкой. И я едва не завалил тебя на стол в кухне дома твоей сестры… Поговорить… - Я прошу тебя… В голосе Бэт ему вдруг слышатся слезы. И он сдается. Он всегда был слаб. Из-за нее. Перед ней. Она заходит, аккуратно закрывает дверь и садится прямо напротив его кровати на пол, прислонясь к стене. Дэрил же остается полулежать на постели, даже не пытаясь сделать вид, что рад ее визиту. Потому что видит тонкие косточки в вырезе ее рубашки и вспоминает, как этой ночью во сне целовал их. А потом медленно спускался губами к груди… Они молчат некоторое время. Просто смотрят друг на друга. Прямо глаза в глаза. Бэт отводит взгляд первой. Смотрит на обложку книги, которую он положил рядом с собой на покрывало. - «Над пропастью…». Я не видела ее раньше у тебя. Не думала, что ты будешь читать ее… - Потому что я не должен уметь читать? – грубо спрашивает он. Ее губы кривятся, словно она пытается не заплакать. - Потому что все читали ее в школе, - а потом вспоминает, что, скорее всего, когда проходили роман по школьной программе, он едва ли посещал класс. – Я не удивлена, что ты выбрал именно ее. Есть нечто общее с тобой и Холденом. Ты так же не даешь упасть в пропасть. Ловишь прямо у края. Стараешься уберечь… Дэрил смотрит на нее пристально. Чувствует себя в очередной раз каким-то ущербным, сравнивая ее и себя. Потому что эту книгу он выбрал исключительно из-за херовой обложки. Сочетание голубого и желтого. Как ее глаза и ее волосы. - Прости меня, - говорит Бэт, и в ее голосе он слышит снова слезы. И эти слезы скручивают его внутренности. – Я не должна была так себя вести тогда. Сама не понимаю, что на меня нашло. Я не должна была делать этого с тобой. Только не с тобой! Потому что в том, что случилось, вовсе нет твоей вины… Это все я. Это все из-за того, что случилось. Из-за того, что я сделала в госпитале. Из-за выстрела. Из-за стольких месяцев, когда я была не с вами. Но это не твоя вина. Это. Не. Твоя. Вина. Она рехнулась? Или не понимает очевидного? А потом понимает – это прежняя Бэт сейчас сидит перед ним и ищет ему оправдание. Совсем как раньше. - Бэт, я проебал тебя тогда в том херовом доме с трупаками! – вскипает он. – Если бы я не проебал тебя, то ничего бы не было. Ни госпиталя, ни Гормана… Ни долбанного выстрела… - Нет! Нет! – качает она головой. А потом закрывает лицо руками. – Господи, Господи, Дэрил! Ты не понимаешь. Они бы забрали меня в любом случае. И я только об одном думала после того, как поговорила с Ноа. Только об одном. О том, что какое счастье, что тебя тогда не было на дороге, когда они решили забрать меня! Потому что иначе… иначе я бы просто не пережила… Они молчат некоторое время. Он пытается изо всех сил понять смысл ее последних слов. Но не успевает их хорошо обдумать, как она снова начинает говорить. - Это я виновата. Во всем. Даже в том, что тебе пришлось сделать. Мэгс рассказала мне. Прости меня за то, что тебе пришлось сделать. За то, что ты убил Доун. Бэт опускает ладони, и он видит, как блестят ее глаза от невыплаканных слез. - Я не смогла тогда убить ее. Хотела ударить в шею. А потом поняла в последний момент, что не смогу. Ударила в плечо, понимая, что это глупо. Господи, как же глупо! Тогда прямо как тумане была… и ты убил ее. Из-за меня. Прости. Потому что я знаю, что ты не такой… что для тебя это тоже нелегко. Вот так убить… - Я бы убил ее еще раз, будь такая возможность! - цедит Дэрил, вспоминая ту смесь эмоций, что захватили его тогда. Ярость. Ненависть. И горе, от которого невозможно было дышать. - Из-за меня – да. Из-за любого из нас. Но не просто так, - не сдается она. – Это все из-за меня. Ты убил человека из-за меня. Господи… Какие они все-таки разные. Неужели она не понимает? Он бы своими руками разорвал бы сейчас Доун за ее шрамы. Видимые и невидимые. И Гормана, и Охотников, которые гнали ее через лес когда-то, и всех тех, кто до сих пор прячется от него в глубинах ее памяти. Всех до единого… Из-за нее…. - И то, что я делаю… чувствую… так не должно быть. Потому что это не твоя вина. Не твоя вина в том, что я получила эту рану… - Если бы я смог… - Нет! – резко обрывает она его. – Это. Не. Твоя. Вина. Только я виновата. Только я. То, что случилось со мной. Это только моя вина. И ничья другая. И у всех сейчас своя жизнь. Из которой я просто вывалилась на полтора года. И то, что я вывалилась – моя вина. У Мэгги – ребенок. У Рика – жена. Подумать только! Жена! У Саши тоже бойфренд… Мэгги говорит, они живут вместе уже три месяца… И ты… Я всегда хотела, чтобы у тебя было все только самое лучшее. Потому что ты как никто заслуживаешь этого… Самого лучшего. Они снова смотрят друг другу в глаза. Внимательно. Долго. Почему он не может прочитать ни одной долбанной мысли, что сейчас просто носятся табунами за этим высоким лбом, на котором прямо над переносицей он видит такие знакомые морщинки? Иногда ему так чертовски это необходимо – понимать, что там творится в этой белокурой голове… Иногда ему так охренительно не по себе осознавать, что он ни хера не понимает этого… Совсем как сейчас. - Ты простишь меня? Она совсем охренела? Для него это сейчас звучит так, словно она просит прощения за то, что они тогда оставили ее в машине. За то, что он проебал ее потом… в лесу… - Нечего прощать. Наверное, Дэрил слишком грубо говорит это, потому что она как-то сразу никнет. Глаза гаснут. Она прикусывает губу, и он вдруг вспоминает свой недавний сон. Ее губы. Ее руки. Ее кожу. Это охренительно неправильно то, что он чувствует к ней… Охренительно неправильно! - Тебе больше не надо сюда приходить, - хрипло говорит Дэрил, только сейчас вдруг понимая, что они находятся в его спальне. Одни. Как тогда, в его сне. – Это неправильно, я так думаю. Не уверен, что кто-то правильно поймет, что ты тут делаешь… - Ты меня гонишь? – переспрашивает она резко. Именно! Я безумно хочу, чтобы ты ушла отсюда. Из этой комнаты. От этой кровати. Потому что я вижу в вырезе рубашки твою кожу. И мне кажется, я знаю ее вкус из-за этих долбанных снов! Как знаю вкус твоих губ, которые ты сейчас облизываешь, сама не понимая, что делаешь со мной… Но Бэт не уходит. Даже не трогается с места. Просто смотрит на него пристально. И он отводит взгляд от ее глаз. Потому что знает, насколько легко она умеет читать его мысли. А эти мысли, будь он проклят, ей точно не надо знать… Потому что тогда она точно поймет, какой он на самом деле. Истинный Диксон. До последней капли крови. - Мэгги говорит, что послезавтра устроим барбекю. Если, конечно, ты принесешь что-нибудь из леса, - произносит она, улыбаясь загадочно. Глаза снова блестят. - Мэгс, нам нужно что-то из прошлой жизни… Дни рождения, пикники. У кого из наших скоро день рождения? - Только в конце лета. У Бэт. - Тогда пикник. - Дэрил, пикник – это выезжают куда-то с едой и одеялом. Поедем все вместе за стены искать приключения на свою задницу? - А если просто… не знаю… ну, там пожарить мяса на решетке… Разве это не пикник? - Это барбекю, Дэрил. - Одна на хер разница… Интересно, сдала ли Мэгс его с потрохами сестре или просто намекнула? Он до сих пор не мог понять, что пришло тогда ему в голову. Просто как-то в ту ночь, когда они сидели на крыльце, всплыли в голове ее слова. Про долбанные пикники и дни рождения. Одно из пожеланий, которое Бэт тогда озвучивала на веранде, уже сбылось. Дэрил сидел тогда и слушал, как в доме тихо хнычет мелкая, засыпая. Ребенок Мэгги и Гленна. И пусть он никогда не сможет вернуть ей отца. Но он определенно сможет сделать все, чтобы сбылось остальное, что она желала тогда. Эти долбанные дни рождения, праздники и летние пикники… А сейчас смотрит на нее и думает о том, что костьми ляжет, чтобы сделать ее жизнь нормальной. Как она того заслуживает. - Я должна была сказать тебе тогда в кухне не это. - Нет, ты все правильно сделала. Такие вещи нельзя хранить в себе. Знай, что я всегда готов выслушать тебя. Что с тобой случилось за эти полтора года, Бэт? Что ты так бережно хранишь в темных углах своей памяти? Что за демоны терзают тебя? Но Бэт ловко уходит в сторону от столь нехитро высказанного предложения. Она снова улыбается ему. Широко и открыто. И он снова теряется в мыслях, чувствуя, как сияние наполняет его с головы до ног странным теплом. - Я должна была сказать тебе, что ждала тебя, - его сердце пропускает несколько ударов при этих словах. – И что я благодарна тебе за подарок. Я знаю, что ты никогда бы не смог меня обидеть… ничем… Долбанные леденцы… При слове подарок в его голове снова проносятся одна за другой картинки из того момента. А вслед за ними идут уже другие… те, что приходят ночами. Обидеть, Бэт? Ну, смотря, что вкладывать в смысл этого слова «обидеть». Потому что если то, что, скорее всего, вложил бы Хэршелл, говоря о таком, как я, своим дочерям, то да, я определенно могу обидеть. Именно поэтому тебе надо держаться подальше, Бэт. От этой кровати. От этой комнаты. От меня… А потом она взрывает его сознание. Беря своими маленькими ладошками его сердце, перепугано забившееся в миг, когда он слышит ее слова. - Я попросила Рика, чтобы он позволил мне стать членом Александрии. Стать частью Зоны. Я хочу быть скаутом. Мишонн сказала, что у меня определенно есть шанс. Потому что у меня есть навыки. Потому что я теперь другая… И он сказал, что подумает над этим. Она молчит некоторое время, а потом добавляет: - Я бы хотела, чтобы ты знал еще кое-что, Дэрил. Ты спас меня. После госпиталя. Ты спас меня. Ты даже себе представить не можешь, сколько раз ты спасал меня. Я жива только благодаря тому, что когда-то мы с тобой вместе провели те несколько недель. Просто хотела, чтобы ты знал. Что я жива, потому что ты спас меня…. Он чувствует вдруг, как в этот момент что-то рушится где-то в глубине. При взгляде в эти голубые глаза, наполненные теплом и чем-то таким, что он не может никак разгадать. При тех словах, что слышит от нее сейчас. Словно разматывается невидимая пружина, больно давившая на какую-то болевую точку внутри него. А потом в горле все равно почему-то встает комок, мешающий дышать. Нет, Бэт, ты не хера не понимаешь. Потому что если бы я тогда нашел тебя в том долбанном лесу, то тебе бы вообще не пришлось применять то, чему я учил тебя когда-то. Потому что я никогда бы не отпустил тебя от себя. Никогда. И ты бы не страдала так от мысли, что пропустила столько всего в их жизнях. Ты бы увидела беременную Мэгги. Знаешь, она ведь тоже умеет светиться. Она светилась, когда была беременной. Ты бы среди первых взяла на руки племянницу. И принимала участие в выборе ее имени. Где ты была в том долбанном лесу? Почему я не нашел тебя тогда? - Не вини себя, - говорит она и улыбается одними уголками губ. – И не позволяй никому винить себя в этом. Даже Мэгги. Потому что если бы не ты, я бы тут не сидела. И дело не только в том, чему ты обучил меня… Почему-то ему кажется, что сейчас она что-то скажет еще к этому, и он весь собирается в ожидании. Но Бэт молчит. Только смотрит на него пристально. А потом вдруг снова ставит его в херов тупик… Как обычно. Потому что поднимается на ноги, открывает дверь и, стоя на пороге, вдруг оборачивается к нему. - Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь, и кого-то обнял кто-то, что с него возьмешь? Она снова прикусывает нижнюю губу, а между бровей появляются две знакомые морщинки. У него внутри все скручивается от желания, когда он смотрит на ее губы. На часть груди, которую видит в вырезе рубашки. На бедра, обтянутые джинсами. Он легко может представить, что там у нее под рубашкой и под джинсами. Потому что ему кажется, что за последние две ночи, полных его долбанных снов, он хорошо успел запомнить линии ее тела. Хотеть Бэт Грин так же неправильно, как хотеть ангела. Это охренеть как неправильно… Охренеть… Долбанные леденцы…