Не сдавайся

От автора: в главе использована песня "Дерево Висельника", которую пела Китнисс в оригинальном произведении С. Коллинз "Сойка-пересмешница". В моей книге она была такой. Если в Вашей книге она была в другом переводе, прошу понять и принять то, что есть. Сижу, обхватив ноги руками. Маме стало хуже. Намного хуже, чем было позавчера, когда мы приехали из Четвертого. Сегодня уже четверг. Послезавтра у Пита день рождение. Но мне не до него. Мне страшно. Страшно оставить маму одну. Я не выходила из дома и все время была с ней. Мне хочется провести с ней все то время, что у меня осталось. А его очень мало. Мама много рассказывает мне об отце. Как она его впервые увидела, как они познакомились. Она старается отвлечь меня историями от ужасной реальности. Кошмарной, разрушающей все внутри, реальности. Но от нее не убежать. И скоро я останусь совсем одна… Одна… Это слово меня пугает. Но если раньше я твердо знала, что мама есть, хоть она и далеко. А теперь у меня не будет этого знания. Я останусь один на один со своими страхами и кошмарами. Мама, хоть и не помогала их развеять, могла успокоить и прошептать, что я не одна. Но скоро ее не будет. И я буду одна. Я встаю с дивана и подхожу к окну. Свет в спальне Пита горит. Видимо, у него опять кошмары. Если не приступ. Надеюсь, что не последнее. Сажусь на подоконник и прижимаю ладонь к холодному стеклу. За окном барабанит дождь. Красиво. Прижимаюсь щекой к стеклу и смотрю, как из-за моего дыхания запотевает стекло. Рисую разные узоры. Эту привычку я обрела не слишком давно. Когда мне не хочется смотреть человеку в глаза, я обычно рисую фигурки или узоры. Меня это успокаивает. И доктор Аврелий одобряет такую привычку. Внизу слышится шум. Не переодеваясь, спускаюсь в гостиную. Мама сидит в кресле и листает какой-то альбом. При виде меня, она начинает смеяться. Вид у меня сейчас хоть куда: спутанные волосы, футболка и шорты, босые ноги. Да еще я стою, кутаясь в плед. -Чем ты занимаешься? – интересуюсь я. -Смотрю свои фотографии. В детстве я много фотографировала. -Покажешь? -Конечно! Садись! Я устраиваюсь на подлокотнике кресла, на котором мама сидит. Она раскрывает альбом пошире, и я в изумлении открываю рот. Работы очень красивые. Мама умела прекрасно фотографировать. Обычный рассвет выглядел, как чудо. Капли дождя на стекле, цветочное поле, мамины подруги, сама мама, ее родители. И очень много фотографий папы. Видно, что мама снимала их издалека, или из-за чего-нибудь. Мой отец был очень красив в юности. Высокий рост и хорошая комплекция. Вечно растрепанные волосы цвета шоколада, сильные и мускулистые руки, изящные черты лица. А характерные для жителей Шлака серые глаза все это прекрасно завершали. Отец был небрежно-красивым. Неудивительно, что мама выбрала его, а не мистера Мелларка. Здесь он тоже есть. Отец Пита в юности тоже был неплох собой. Он был среднего роста, крепкого телосложения. Пепельные волосы и голубые глаза, которые Пит, видимо, получил от отца. Мягкие черты лица делали его еще более прекрасным, а добрые взгляд показывал, что он отдаст все, ради тебя. Вот только мама, видимо, не замечала особый блеск глаз. Он был на каждой фотографии, где мама и он стояли вместе. Такой нежный и ласковый. Я знала этот взгляд. Так Пит смотрел на меня раньше. Только на меня. Но этот блеск виден и в глазах отца, когда мама фотографировала его в открытую. Они оба любили маму. И она выбрала моего отца. Никогда не представляла мистера Мелларка своим отцом. Никогда. И Пит тогда был бы моим братом. Сама мысль об этом приводит меня в ступор. Никогда не думала о такой вероятности. Но хорошо, что этого не случилось. Трясу головой и отгоняю неприятные мысли. Мама с улыбкой смотрит на меня и заходится в сильном кашле. Из-за рака ей трудно дышать. Я подаю ей стан воды, но ей это не помогает. Мама откидывается в кресле и с трудом дышит. Мне становится страшно. Я понимаю, что происходит, но молчу. -Спой мне, Китнисс, -мамин голос выводит меня из ступора. Спеть… Когда-то об этом меня просили Прим и Рута. Прим просила спеть ей, когда она болела. Или когда ей было страшно. А вот Рута… Маленькая девочка из Одиннадцатого просила спеть перед ее смертью. Когда она лежала, истекая кровью, на арене 74 Голодных Игр. И она просила меня победить. Только тогда я не знала, что выиграю. Не знала, что из-за меня Одиннадцатый начнет бунтовать. Такая простая просьба вызывает в у меня столько эмоций. -Что спеть? -Что угодно… И как на зло в голове крутится только одна песня. Песня, которую мама запретила мне петь десять лет назад. Песня, которую я пела для Поллукса. Песня, помогла мне вернуть Пита. Ведь она первая не вызвала у него приступа. Песня, которую я храню в себе много лет. И я негромко начинаю: В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где вздернули парня, убившего троих. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Мама молчит и смотрит на меня. В ее глазах читается изумление. А я продолжаю: В полночь, в полночь, приходи К дубу у реки, Где мертвец своей милой кричал: «Беги!» Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Мама закрывает альбом и смотрит на меня. В уголках ее глаз появляются слезы. Она вспоминает отца. В полночь, в полночь приходи К дубу у реки. Видишь, как свободу получают бедняки? Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Мамины глаза закрываются, но она все еще дышит. На глазах появляются слезы, но я должна допеть. Остался последний куплет. В полночь, в полночь приходи К дубу у реки И надень на шею ожерелье из пеньки. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой. Часы бьют полночь. Мама молчит. И ее грудь больше не поднимается. Я встаю, забираю с ее колен книгу и целую ее в лоб. -Вот и полночь. И ты встретилась с ним, мамочка.