Кислота

Осень Я убегаю прочь, стирая обувь, разбивая в кровь пятки. Каменистая дорога, уводящая меня туда, где я в любом случае не хочу быть. От места, которое, хвати у меня смелости, я бы спалил дотла. Я убегаю прочь, задыхаясь, и подставляя обугленное лицо психу-ветру, рвущему в клочья мою одежду и сбивающему меня с ног. Я убегаю прочь, чувствуя, что мои кости сейчас сломаются. Что я бегу в никуда. Главное – бежать. Чувствуя, что они уже настигают меня. Я слышу призраки их криков. Топот их бизоньих ног и их сбивчивое горячее дыхание, прожигающее дыры в джинсовке на моей спине. Ветки, листья и остатки моей гордости трещат под ногами; я растаптываю их не глядя, глохну от хруста – маленьких взрывов. Всё быстрее и быстрее, чтобы мышцы порвались, и мозг взорвался прямо внутри черепа. Я подставляю лицо ледяному ветру. Задыхаясь. Я ненавижу каждого, чей ботинок ударяет о землю за моей спиной. От ожога с моей руки слезла кожа, и я мечтаю разорвать их нежные шёлковые гланды своими дубовыми пальцами. Больше всего на свете, я боюсь, что меня догонят. И меня догонят в любом случае. Потому что подошва отлетела с моих кед, и пятки разбиты в кровь. Я бегу по лесу, раздирая руки, всаживая в них занозы и шипы, вдыхая колючки и яд утреннего воздуха. Умирая с каждым сокращением мышцы. Моя коленная чашечка хрустит, и я падаю на землю, в клочья разрывая об ветки одежду, которую мне совсем недавно выдали. Падаю, проезжаясь грудью по вонючему мху и раздирая себе остатки лица, пытаясь не задохнуться от страха и лихорадки - ненависти. Пытаясь не слышать их криков. Они хватают меня с двух сторон под руки, ударяя по затылку, спине и в бок. И в живот. И по коленке. И в поддых. Пара большеголовых охранников, и кто-то ещё на горизонте. Орут мне, что от меня ничего кроме проблем не бывает, а я пытаюсь выкашлять мусор, попавший в лёгкие. Что-то говорят, угрожают и ненавидят, а я просрал свою последнюю попытку. Заставляют меня взрываться от собственного ничтожества. Они тащат меня назад в здание, километры и тонны пожухлых хрустящих листьев спустя, я поднимаю голову в небо, сглатывая кровь и прокусывая губу, пытаясь сдержать кислотные слёзы, чтобы не выжечь себе глаза. Задыхаясь.

***

Тик-так. Тик-так. Я глохну от мерного сердцебиения часов. Колени подрагивают, и я вонзаюсь в ладонь ногтями, протыкая её до крови. Тик-так. Тик-так. Дыхание разрывает мне лёгкие. Меня убивает каждая молекула, сцепляющаяся с другой в воздухе. Глаза сейчас – бесполезное стекло, я мерно дышу, дышу, дышу, пытаясь не разорвать свою гортань страхом и ненавистью. Холодный ветер залетает в окно, ударяя меня по лицу, облизывая сожжённую кожу, заставляя гореть её снова. Обжигает лицо – уродливое прикрытие, снова и снова, потому что он ненавидит, ненавидит меня и всех остальных. Я умираю с каждой секундой, потому что они заставляют меня ждать. Снова и снова я жду их позволения и прощения. Их фальшивого купона на свободу. Каждый раз. Я проваливаюсь в кожаное кресло, постепенно разрывая его дешёвую поддельную обшивку острыми костями, мечтая исчезнуть. Что-то изменяется только для того, чтобы всё осталось по-прежнему. Мне гадко вдыхать этот канцелярский воздух. Противно на самом кончике языка и в самых глубинах подсознания. Пыль и стружка от карандашей осела в лёгких. Директор наконец заходит, грузный, жирный и лоснящийся боров. Забавный, вызывающий ироничную усмешку. Но, в конце концов, это не важно, потому что в любом случае всё сводится к тому, что я ненавижу его. Он улыбается, оттирая пот со лба. И всё, чего я хочу, снять кожу с его пальцев-сосисок, пока он сжимает моё плечо. - Фрэнки, эх, Фрэнки. – он молчит, жуя свои маленькие губы. Ответственное лицо, руководитель ада. Я знаю каждую трещинку и морщинку на его лице. Вся его уродливость в десяти сантиметрах от меня. Я сжимаю кулаки и стискиваю зубы, чувствуя кровь на языке. – Я просто спрошу, зачем? Он – олицетворение самого страшного. Он – прямолинейность. Противная честность. Тошнотворная правдивость. Что я сейчас могу ему сказать? Что я убегал, рассекая в кровь пятки, сдирая кожу и всаживая в себя занозы потому, что мои органы от ненависти и страха заливала желчь? Что я задыхался потому, что всё, чего я хотел – быть не здесь? Что эти стены – моя тюрьма, друзья воображаемы, а каждый сосед лишь враг? Что я предпочёл бы быть разорванным в клочья, чем находиться здесь ещё хоть одну минуту? Что моя жизнь – попросту немного растянутая смерть? Что я сейчас могу ему сказать? Поэтому я поднимаю голову, и из спёкшегося рта вылетает сухое: - Извините. Ложь – единственная правда, которая у меня осталась. Он долго смотрит на меня, гипнотизирует или проверяет, я не знаю, и мне нет никакого дела. Поверит он, или нет, моя честность в любом случае выглядела бы попросту самовлюблённой нелепостью. Прожигает меня своими мутными глазами, чтобы спалить оставшуюся половину моего лица. Я ненавижу мистера Беккера. Он выпускает пар из своих лёгких, ветер продолжает закрадываться ко мне под одежду, пуская мурашки и дрожь, я пытаюсь смотреть этому сукиному сыну в глаза. Он потирает переносицу, разочарованный; видимо, так надеялся, что хоть кто-то послушает его в этот раз, но всё, что он говорит, для меня лишь «выдери мой язык с корнем из моей трухлявой глотки, Фрэнки. Пожалуйста». Думаю, это не совсем так. Он вытирает потные ладони о костюм, и я смотрю на него, не мигая. - Убирайся отсюда. Все ненавидят меня, я ненавижу каждого из вас. Я широко улыбаюсь ему, так, что скулы сводит, и, клянусь, всё, чего он хочет – разбить мне морду в кровь. Чтобы потом носить зубы на ниточке ожерельем на шее. Я встаю и киваю ему, продолжая скалиться в подобии улыбки. Подавись, подавись моим смехом, сволочь. Он выдыхает. - Убирайся. Я пячусь к выходу и лечу по коридору и вниз, едва дыша. Они больше не дадут мне шанса. Я безнадёжен. Вроде бы, это была лестница и крыльцо, осенние листья и холодный воздух, и капли дождя, и тяжёлые тучи и мокрая дышащая трава. Огонь. Дым в лёгкие. Это - блеклые пятна реальности. Это слишком противоречиво, чтобы быть действительностью. Или наоборот.