Кислота

Дышащий комок из людских тел, бурлящий, расположенный с линейной закономерностью. Человек за человеком. Человек за человеком. Ты дышишь в сальной затылок сидящего спереди. Это белладонна плещется в моих венах вместо крови, пока слово за словом постепенно уничтожает кислород. Бессмысленность – беспроигрышное оружие. Я закрываю глаза, выдыхая, в надежде, что сейчас все мы уйдём под воду. Заткнув, наконец, свой рот. Это ненависть вытекает вместо пота из моих пор. Я слепну с каждой секундой, лишь до хруста сжимая кулаки. Всё, чего я хочу, вскочить и опрокинуть стол, свернуть им всем головы и скормить их собственные кишки, оглохнуть от хруста и чавканья. Всё, чего я хочу, их лёгких, вывернутых наизнанку и их раздробленных фаланг пальцев. Всё, чего я хочу, придушить преподавателя, закупоривающего мне мозги своим монотонным нытьём, и каждого рёбенка, только занимающим место в пространстве и отнимающего мой кислород. Мы – клубок ядовитых змей. Разорванные куклы, ненужные никому. Всё, чего я хочу, вырвать окончательно всю оставшуюся вату из наших тел. Но я просто откидываю голову назад, борясь с нарастающим сердцебиением, дрожью проходящему по телу. Секунда – одна – другая; я разорвусь, разорвусь гнилостными ошмётками прямо на стыке мгновений. Я выдыхаю. Мои руки всегда дрожат, моя голова всегда гудит от боли. Я – последний отход человечества, король помойки. Всё, что у меня есть – моё уродство. Секунда. Вторая. Третья. Какая-то девчонка стукается бедром о мой стол, сдвигая его с места. - Я сяду? – она приподнимает брови, фальшиво изгаляясь в жуткой идеальной улыбке. Стерва, думаю я. Ёбаная стерва. Я мечтаю, чтобы ты своими малюсенькими органами подавилась. И разрываю свои губы такой же отвратительно-правильной улыбкой в ответ. - Конечно. – я отвечаю. И опрокидываю соседний стул прямо ей на ноги. Придавленная змея шипит, уползая, искать укрытия в тени. Она бросает мне пару ругательств в ответ, и несколько желчных взглядов. Будто бы мне есть какое-то дело. Преподаватель срывает связки, вопя о чём-то, интересном только ему. О важности честности. Или любви. Лжи. Дружбы. Смерти. Или жизни. Не знаю. В любом случае это всё редкостная хуйня. Мы – маленькие дети – высер современного общества, обжигаем свои чуткие барабанные перепонки, слушая ложь, которую нам подсовывают за неимением лучшего. Старикашка у доски – горячный идиот. Я ненавижу мистера Джонсона. Их слова – пустой звук. Их жизнь – лопнувший воздушный шарик. Мы – брошенные маленькие дети – ненавистные стервятники, сидим, протирая свои задницы до мяса об жёсткие стулья, подыхая, запертые все в одном вольере. Мы – мёртвые ценности, бездарности. Мы кишим ненавистью, и внутри наших кишок ползают пауки и черви. Мы ненавидим всех на свете и друг друга, и больше всего самих себя. Мистер Джонсон – горячный идиот, кидает нам на парты клетчатые листы, будто карты из колоды; нужно писать какое-то сочинение. Я просто сминаю листок, сжевывая его, растворяя бумагу на языке, потому что я ничего не ел со вчерашнего дня. Дубовый стол – отголосок минувшего века, я ненароком всаживаю себе занозы в руки, расковыривая их потом до крови. Пусть, пусть мои ладони покроются коростами и коркой. Пусть щиплет и дёрет. Пусть ноет и пульсирует. Больно, но так я хотя бы буду знать, что постепенно уничтожаюсь. Мои глаза – щели: один выгоревшая впадина, другой такой же бесполезный, налитый кровью и слепнущий от ярких огней, терроризирующих помещение сквозь распахнутые окна. Труха от листьев оседает пыльным слоем на подоконнике. Дыхание мистера Джонсона слышно по всему кабинету, тяжёлое и прелое. Он – морщинистый худосочный старикашка. Грёбаный иссушенный фрукт*. Чтобы верить его моралистическим высказываниям, надо быть таким же идиотом, или ещё немножечко хуже. Лжец от Библии – таких причисляют к лику святых. Я кидаю остро заточенный карандаш в воздух, чтобы выколоть кому-нибудь глаз, и попадаю какой-то жирной свинье в затылок. Их взгляды пропитаны ядом. Они – кобры, трясущиеся, заходящиеся в своём смертельном экстазе. Они хотят убить меня, но, всё же это лучше, чем если б им было совсем наплевать.

***

Четверо человек, тяжело переваливаясь и дыша, бегут за мной по коридору. Их крики разрезают тишину вдалеке. Стенки моей глотки – наждачная бумага. Ещё один вздох – и я упаду. Я сглатываю рвоту, подступившую к горлу. Моя кожа – тонкая бумага, канцелярская фальшивка. Я плюнул им в лицо, и теперь они догоняют меня, чтобы сломать рёбра. Мои кости – подделки, жуткий брак. Скелет разваливается к чертям. Моя кожа предназначена единственно для того, чтобы её содрали прямо живьём. Мои глаза иссохли, и я не вижу поворотов. Я поскальзываюсь, падая, проезжаясь по паркету, обдирая колени в кровь и рвя джинсы. Оказываясь в тупике. Они обступают меня, четверо человек, чьи кости – сплетённые в экстазе черви, чья кровь – крепкий кофе без молока и сахара, который нам иногда дают по понедельникам утром. Они обступают меня, и, закрывая глаза, я слышу хруст их суставов, и шелест подошв. Я открываю глаза. Схаркивая. Вот они, возвышаются надо мной, будто мы хоть в чём-то разные. Четверо человек, чьи языки – змеиные жала, сочащиеся ядом. Выбитые передние зубы, выпученные глаза и бородавка прямо на левом глазу – Сладкий Принц. Разорванная мочка уха, жирный ржавый крестик, цепочкой врезающийся в тощую шею и губы, будто ниточка, вечно поджатые – Единая Святыня. Выпирающие надбровные дуги и маленький лоб: Золотая Детка раздувает ноздри, теребя колечко в ухе. И хватает себя пару раз за пенис, видимо, с целью продемонстрировать мне – жертве своё либидо. Я сплёвываю ещё раз. Четвёртого я не знаю, но мудак первым ударяет меня прямо по лицу, заставляя переносицу хрустеть и кипящую кровь заливать неработающий мозг. Он – Безымянный. Сладкий Принц хватает меня за горло, перекрывая дыхательные пути. Его гнойные прыщи чуть ли не трутся об мою кожу, он плюёт мне прямо в лицо, попадая в глаза. Я пытаюсь пнуть его по коленной чашечке, пока ниточки слюны заволакивают мне зрение, скатываются по щекам. Единая Святыня и Золотая Детка ударяют меня по рёбрам сразу с двух сторон. Я лишаюсь видения окончательно, готовый кричать, разрывая горло. Мои кости сейчас разлетятся на тысячи осколков, будто граната, убив тут всех вокруг. Но я просто прокусываю губу до мяса, сгибаясь в спазме. Безымянный переворачивает меня на спину, прислоняя к стене, и ударяет своим ботом в пах. Я выдыхаю, выдыхаю, выдыхаю, пытаясь сконцентрироваться хотя бы на ничтожном участке тела, не горящим от смертельной боли. Мой рот – истерзанный кусок мяса. Это бессмысленная кровавая бойня; мне ненавистен каждый из них. Мне кажется, они сейчас убьют меня. И я бы только сказал им спасибо, но сопротивляюсь просто из принципа. Золотая Детка хватает мой подбородок своей шершавой грубой лапой, заезжая по уху, оглушая меня. Я слышу лишь беспрестанную циркуляцию крови где-то в голове. Он скалится гнилыми зубами, бросая пару каких-то слов своим дружкам, я чувствую (если это ещё можно назвать чувствами), что меня сейчас вырвет. Единая Святыня хватает меня за шиворот своими костлявыми пальцами, притягивая к своему разъярённому лицу, крича что-то непонятное, размыкая слипшиеся крохотные губы, и капли его слюны разлетаются на метры вокруг, попадаю на мои спечённые кровью губы. Спазмы подходят к горлу, и мне становится до жути смешно. Я начинаю срывать связки в бесноватом и тупом смехе, потому что они – идиоты. Мы – грёбаные ненормальные, сдирающие друг с друга кожу живьём за неимением лучшего развлечения. Их лица звереют и краснеют просто жутко, это отвратительно уродливо. Меня спазмами рвёт прямо на шею и воротник Единой Святыни, капли попадают желчью на лицо, а я всё продолжаю смеяться, будто я такой же псих, как они. Они, видимо, замолкают, отпуская меня, и все мои кости стучат о паркет, будто я просто мешок, под завязку набитый органами. Мои кишки спазмами продолжают выходить через гортань, прямо на пол рядом с моим лицом. Меня скручивает, и кости – просто раздробленная звёздная пыль. А я всё продолжаю смеяться. Обнажая кровавые дёсна.

***

Потолок моей комнаты – грязное серое пятно, изъеденное мухами. Я лежу на кровати, вперив в него свой взгляд, сгорая от ненависти к этим крошащимся стенам и сгибаясь от ноющей боли в костях. Вздох, каждый мой вдох – пыль тельцев ядовитых насекомых. Злость, выворачивающая меня на изнанку кровавым месивом, не даёт мне спать по ночам. Мои органы – просто органическая каша для миксера. Каждый удар сердца – последний. Никчёмные мысли находят лучшее пристанище в моей голове. И мне всё равно. До тех пор, пока есть надежда, что этот вздох – завершающий. Мир – не головоломка, а полая пластиковая пустышка, на которую я плевать хотел. В любом случае, я слишком уродлив, чтобы иметь мнение. Я поворачиваю голову; соседняя кровать на другом конце комнаты пустует, запылённая. Я жил один все эти годы. Мистер Беккер говорил, что они сегодня подселят ко мне нового ребёнка. С другого корпуса, другого конца города, другой страны или континента: я не знаю. И я, скорее, сожру собственное дерьмо, чем во мне появится хоть капля желчного интереса. За окном капли дождя совершают массовый суицид, вдребезги разбиваясь одна за другой об асфальт, а я провожу по расцветающим на рёбрах синяках шершавыми пальцами с облезшими ногтями. Я, наверное, стал бы Иисусом, не будь я таким мудаком. Чей-то волчий вой разлетается по трубам канализации за несколько секунд, врываясь в каждую комнату. Темнота становится всё гуще с каждой минутой, а я сдираю коросты, налипшие на ободранные бёдра. Мои ноги лежат на подушке, и грязь с ботинок обсыпалась комками земли. Она попадёт мне в уши и нос, и в глаза, забьёт мои дыхательные пути во сне. На часах – десять пятнадцать, вокруг – тишина. И я слышу приближающийся скрежет изношенных кед о давно не мытый пол.