Кислота

Если бы вдруг появился человек, который нужен мне больше кислорода, я бы предпочёл задохнуться. Я вздрагиваю, ненужные прерванные мысли разлетаются, забившись в истерике о стенки черепа, остановленные хрипло заскрипевшей дверью. Кеды трутся об пол у входа, я выдыхаю, открывая глаза, лёжа спиной к двери. Лопнувшая реальность наваливается на комнату сквозь трещащие по швам окна. Каждый звук – стимулятор тупой агрессии. Грудную клетку рвёт от злости; кто-то ввергся в моё пространство, отнимая последние остатки жизни, комками завалявшиеся в воздухе. Мои зубы – сточившаяся эмаль, крупицы, остатки остатков. Мудак, ворвавшийся в комнату тихо кашляет, я прогибаюсь в спине, чтобы увидеть его, но зрение заволакивает от крови, хлынувшей в голову. Чёрт бы побрал физиологию, думаю я. Эту суку, и ещё тысячи вещей. Я переворачиваюсь на бок, садясь, под рёбрами саднит: там взрывают бомбы и испытывают неизвестные яды. Дверь захлопывается, оглушая меня, заставляя схватится за голову подрагивающими руками. Каждое мгновение балансирует на грани, заставляя меня срываться. Силуэт у входа растворяется в темноте, я прищуриваю глаза, пытаясь увидеть в нём хоть частичку реальности. В горле саднит, мой мозг – раковая опухоль. Я прокашливаюсь, надрывая севшее горло, пока тень скользит по комнате, оставив чемодан у двери, опускаясь на соседнюю кровать, запрокидывая шею. Мы сидим, молча, глаза ночного гостя изучают потолок, мои руки подрагивают. Я прикусываю кончик языка, не давая слететь с него вопросам, отворачиваясь в сторону, разочарованно вдыхая скисший десять лет и три месяца назад кислород. Наверное, тень – мой новый сосед. - Меня зовут Джерард. – он опускает голову, устремляя на меня до отвращения внимательный взгляд. – Джерард Уэй. – белки глаз блестят кристаллами в темноте. Был бы мой язык лезвием. Его рентгеновский взгляд пробегается по мне, сканируя, разбирая на составные части каждую кость. Я выдыхаю, начиная злиться. Мой позвоночник вытягивают через затылок, и грубые руки стирают каждое скрепление в порошок. Кожа рвётся ошмётками. - Фрэнк Айеро. – я изображаю суррогатную улыбку, поджав губы. Он кивает, вправляя мой позвоночник на место, наконец-то отводя внимательный взгляд. Если хочешь, чтобы люди тебя ненавидели, всегда видь их чуть глубже, чем они того хотят. Он – тень, скользит по стенам, сдирая висящие клочками на дерьмовом клее обои, назад к двери, забирая чемодан, скрипящий по полу колёсами. Он ставит его у спинки кровати, подходя к окну и задёрнув липкие грязные шторы. Я наблюдаю, чувствуя странную (естественную) отрешённость и безразличие. У мальчишки красные растрёпанные волосы, заправленные за уши, инфантильное лицо и тонкие запястья с короткими пальцами и блестящими рождественскими сказками ногтями. Каждый блик, падающий на них от никчёмного освещения – очередная взорвавшаяся галактика. До тошноты внимательный взгляд заставляет меня чувствовать себя под лучом прожектора, голым, выставляющим все свои жировые складки и родимые пятна вместе с ожогами напоказ. Откровенность – самый страшный грех. Я стискиваю зубы, отворачивая голову и резко сжимая-разжимая кулаки: во всех есть то, за что их можно ненавидеть. Джерард поворачивает голову, приподнимая брови, играясь в доброжелательность: - Ты выглядишь напряжённым. – он усмехается. - Да кто ты, блять, такой? – я сталкиваюсь с ним взглядом, мои бумажные лёгкие объяты огнём. Температура моих внутренностей - 451 градус. Я плавлюсь, по спине каплями стекает раскалённая сталь вместо пота. Он резко поднимает голову, напрягая челюсть, вонзаясь в меня своими глазами. Меня передёргивает; он смотрит так, будто знает обо мне больше, чем я сам. Противно, мерзко, в горле рвота – я чувствую себя будто на приёме у психиатра, изображающего Бога. - Никто. – он резко облизывает запёкшиеся губы. – Или самое важное, что есть в твоей жизни. Не знаю, не мне решать. – он выплевывает секундную саркастическую улыбку, а я сжимаю кулаки, кусая разодранную в мясо щёку. Он наклоняет голову к своим вещам, и волосы спадают на глаза. Я нервно покусываю губу. Воздух комнаты разбит на миллионы осколков; они превращают слова в кровавое месиво. Слова – кинжалы, и улыбки тоже, только заточены чуть острей. Тень усаживается на кровати, ковыряясь в подкорке своих ногтей. Я сижу, приготовившийся воспротивиться любому проявлению вежливости (навязчивости). Может быть, Тень скажет: «Будем друзьями?». Или так: «Надеюсь, мы найдём общий язык» Или так: «Не такой уж ты и урод» Джерард поднимает на меня голову, размыкая губы. Мои рёбра крошатся прямо в желудок – единственная пища за весь день. - Что-то да всё равно должно выйти. – Тень дёргает плечом, улыбаясь поджатыми, ничего не выражающими губами. – Наверное. Моё внимание расконцентрировано, остатки слов пролетают сквозь голову насквозь. Я слишком болен, чтобы воспринимать хоть одну букву как правду. Может быть, сейчас начинается история, которую веками ждало всё человечество, или это очередная подделка на подделку. Не знаю, не мне решать.

***

Я просыпаюсь посреди ночи, ослепнувший от темноты, моё дыхание – хриплые стоны. Я просыпаюсь посреди кошмара, перетекающего из времени во время, единственный смысл которого – закончится завтра. Я просыпаюсь, хватаясь за свою шею или живот, чтобы проверить, не выпотрошили ли меня, чтобы убедиться, что дыхание не беспричинно. Я просыпаюсь, задыхаясь ночью, пирующей своей неприкосновенностью за окном, раня каждый сантиметр своей кожи о ржавые пружины, выползающие из матраца. Под моей кроватью тараканы, крысы устроили праздник в моих волосах. Насекомые стачивают ножки моей постели, или забираются кишечник, глаза, уретру, уши; они облепливают меня, заставляя заходиться в приступе страха. Простыня мокрая насквозь от пота. Комната – душная тюрьма; я не дотяну до утра. Уроды и скелеты в шкафах - мои ночные гости, они наблюдают за мной, пока я пытаюсь не раскрывать глаз. Тени в углах – враги, они смеются, срывая горло, надо мной, заставляя глотать прогорклые слёзы прошлогодней давности. Из ванной слышны отголоски капель, одна за другой падающих в раковину. Это – моя кислая кровь сочится сквозь кран без фильтра. Мне отрезали голову, пока я спал, и запихнули в канализацию. Я открывая глаза, мечтая умереть, лишь бы не чувствовать этого страха. Они шепчут мне на ухо, что когда я проснусь, легче не станет. Каждое мгновение – граната, разрывающая невыносимо медленно текущее время. Ночь – болезнь. Если я доживу до утра – это будет глупой иллюзией. Лоб мокрый от пота, темнота выжигает мне сетчатку глаз. Всё, что осталось от моего тела – слабая дрожь. Химикаты в крови разливаются чернилами, уничтожая меня своей искусственной сладостью. Как маленькие пироженки - марципаны; вкусно до омерзения. Я просыпаюсь на скрипящем опустившемся матрасе, потому что ночь – отголоски вонючих помоев с мусорок. Сегодняшняя реальность превратится в сказки, не пройдёт и семи часов. Я просыпаюсь, не в силах пошевелится, потому что каждое движение – предсмертная пляска. Кости грохочут одну мелодию за другой под моей кожей. Я просыпаюсь, оглушённый почти неслышными рыданиями, разрезающими воздух комнаты.