Кислота

Просыпаясь, мир сходит с ума. Называя жизнь вирусом, обязанным уничтожить саму себя. Болезнь атмосферы поставлена в обязательство. Солнце сожгло сетчатку глаз с первым взмахом ресниц, а мне снился сон о не существовавшем детстве. Принимать отголоски вымышленного прошлого за правду – идиотизм восприятия. Каждую кость сводит, скручивая в истерике. Я улыбаюсь, разрывая клочки кожи на лице, пока воздух кровью заливается в нос. Тень, пережиток вчерашнего вечера, сидит на своей кровати, навалившись спиной на стену, в его руке – потрёпанная книга. Строчки в ней – искусственные, предложения – хаотичная структура. Я в ванной. Потерянный перед зеркалом, в нём – остатки человека. Звучит слишком нелепо и смешно, чтобы выдавать это за реальность, и слишком блекло, чтобы я мог преподнести это, как обычный идиотизм. Давайте назовём кровь каплями улыбки. Хорошо? Вода стягивает кожу и грязь, голые ноги – как волосатые глисты, скользящие по желтоватой эмали ванной. Зубы впиваются в дёсна, засаленное зеркало отражает миллионы бликов. Кран – ржавый. Вода – холодная. Полотенце – воняет. Выращенные на этом дети – аристократия. В общем запахе гнили я улавливаю ароматы трупов подохших тараканов и рыжую воду, прожигающую канализацию. Я сижу, закутавшись в плесневелое, когда-то белое полотенце, на полу, ледяной кафель обжигает задницу. Гематомы синеют крупными плевками, кожа ноет изнутри. Мои зрачки остановились на ногте, сбитом в черничную окаменелость на ноге. Выходя из ванной, я кровоточу каплями воды, стекающими с шеи. И назад по тёмному коридору к своей комнате. Шаги срываются на глухой стук, отлетающий от стен с обвалившейся штукатуркой. Когда я захожу, Джерард все ещё сидит на кровати, вертя книжицу в руках, отвернув голову к окну. Небо заходится в родильных схватках, пока мутное солнце постепенно сжигает облака, до завтрака – двадцать минут. Я опускаюсь на свою кровать, натягивая рукава коричневого пухлого свитера на костяшки. У меня никогда не было книг, поэтому в свободное время я, обычно, просто сижу или сплю. Иногда мне нравится притворяться, что я червяк на мостовой, среди кучи машин, прямо в эпицентре движения, колёса задавливают меня раз за разом, размазывая дождливой кашей по дороге. Ещё мне иногда нравится притворяться, что здесь – мой дом. Такие маленькие игры от безделья, понимаете? Я поднимаю голову, разглядывая Джерарда, он всё смотрит в окно. В коконе из гнилого одеяла, он мнёт и мнёт рваную книжку пальцами. - Скоро завтрак. – я подпираю щёку кулаком, облокачиваясь на колено. Каждая мышца в моём теле зудит, наверное, муравьи, маленькие уродцы, плюются ядом в мои органы изнутри. Он поворачивается и рассеянно кивает. А, да, спасибо. Он снова утыкается взглядом в засаленные страницы. Я подтягиваю колени к ногам, сжимаясь в личинку и покачиваясь. Мне жутко некомфортно, раз я вынужден делить свой кислород с кем-то ещё. Я тру глаза руками, на пальцах остаётся несколько серых ресниц. Всё моё тело – паутина расплетающихся нервов. Я прожигаю взглядом уродливые обои, налипшие на крошащийся бетон, минута капает из одной в другую. Тень отрывает глаза от строк, улыбаясь, слегка приподняв брови. - Можешь немного показать мне, как тут всё устроено? - Я же сказал; скоро завтрак. – я дёргаю плечом, ощущая на зубах противный привкус. Он наклоняет голову набок, улыбка – фальшивая, в отличие от острых неровных зубов. - Хорошо. Тогда, ты покажешь мне, где кормят? Я пожимаю плечами. Если надо - пожалуйста. Джерард откладывает книжку на кровать, наклоняясь вперёд, подпирая щёку. - Если нам, предположительно, предстоит провести ещё пару лет в этой комнате, нужно хоть немного узнать друг друга. – он остро улыбается уголками глаз. Ага, а потом Тень скажет: «Эй, а ведь мы бы могли быть друзьями!» Или: «С тобой приятно общаться» Или: «Ты выглядишь очередным потенциальным человеком, на фоне которого я буду смотреться выгодней» Или так: «Ты просто отвратительный, знаешь?» - Так, не хочешь узнать, что я читаю? – я поднимаю взгляд на Джерарда и мотаю головой. Нет. - Тебе совсем не интересно? Нет. Он улыбается, и пересекает комнату, присаживаясь на мою кровать. Я снова тру глаза, даже не пытаясь объяснить, что этот кислород – мой, и он идёт нахуй, если думает иначе. Объяснениям всегда требуется причина, а у меня её никогда не было. Раз-два, тик-так. Несуществующие часы выстукивают сумасшедший своей непрерывной закономерностью ритм в моей голове. До завтрака – двенадцать с половиной минут - Фрэнк, так? – он слегка поджимает губы. – Выглядишь обречённым. – он изгаляется в полуулыбке. Ага, думаю я, выгляжу. Это потому, что черви сожрали мои внутренности сегодня ночью. А Тень вдруг всё-таки начинает рассказывать про книгу, которую читает. Что то о мальчике, вытуренном из своей престижной школы, и отправившемся в скитания по Нью-Йорку, как я понял. Джерард зачитывает мне пару отрывков, и я приподнимаю брови в ответ на его слова: он говорит, этот мальчик особенный, вольнодумец. С какой то стати, просто слишком неординарно утончённый, чтобы быть принятым. - Больше походит на то, что он мудачьё с кипящей головой. – я пожимаю плечами. – И, собственно, в этом и прелесть, как мне кажется. Мне понравилось. Джерард слабо ухмыляется. - Ты странно всё понял, но возражать не буду. Как, к чёрту, странно? Вся суть восприятия в относительности, думаю я. И говорю: - Завязывай, мне надо показать тебе столовую. А Джерард встаёт, шебурша подошвами к выходу, придерживая дверь, дожидаясь меня. Я мотаю головой, идиот. Хотя, я и думаю, что понимаю, что меня так раздражает. Мягкие жесты, логичная речь и пронзительные (пустые) глаза: всё выглядит настолько естественно безупречным, что просто обречено быть подделкой. Давайте назовём бессилие подавленной злостью. Хорошо?

***

Коридор – сжимающиеся стены, ведёт к обшарпанной лестнице. Кто-то выбил лампочку, и ступеньки переливаются темнотой. Воздух – просто пыль и труха от швабр. Я спускаюсь вниз и вниз, вслепую, подворачивая ноги и свихивая лодыжки. Подошвы кед протирают пол за моей спиной. Я скольжу рукой по перилам, сдирая ладонь, натыкаясь на неровности и занозы. Воздух вокруг – гуашь. Ниже, ниже и ниже, из одного полумёртвого коридора в другой, Джерард догоняет меня, и я ускоряю шаг. Ветер за окном закручивает листья и грязь из луж в торнадо, небо – потрескавшаяся извёстка. Горло от сухости горит огнём, я пощёлкиваю пальцами, пытаясь разогнать чёрные точки перед глазами. Всё вокруг – смертоносный водоворот. Воздух слишком тугой, чтобы было чем наполнить лёгкие. Джерард дёргается, останавливаясь, и хватает меня за запястье холодными пальцами. Я поджимаю губы, втягивая ноздрями прогорклый воздух. - Что? - Кто это? – Тень мотает головой в сторону фотографии, прижатого к узкой стене непоколебимо косого коридора. Там полноватый мужчина в сером костюме. Сделанном из шкуры осла, я всегда думал. Его лысая красноватая башка, как головка набухшего члена, которую так и хочется заблевать желчью. - Он заведующий приюта. – я тру слизистый глаз наждачными подушечками пальцев. – Это важно? – я приподнимаю бровь. Желудок сжимается в спазмах, вместо стенок – засохший яд. - Нет. – Джерард не отводит глаз от выцветшей фотографии с этим хуем, не отпуская моё запястье. Я выдёргиваю руку, и ледяные подушечки проезжаются по коже. – Нет, не важно. – он слабо ухмыляется, и я апатично наблюдаю за растерянностью в его глазах. Я разворачиваюсь и иду дальше. Стискиваю зубы, мечтая сплюнуть, потому что ненавижу, когда чужие невысказанные тайны становятся твоим обязательством. Джерард молчит, пока мы проходим ещё несколько метров, а потом открывает рот, разрезая своими словами, отскакивающими от пустынных стен, мои барабанные перепонки. - Он живёт здесь? – он снова хватает меня за руку. – Эй, погоди. - Да. – я разворачиваюсь, раздражённо соскабливая ногтями кожу с ладони. – Персонал живёт на четвёртом этаже. Стены прилипают друг к другу, слова сходят с ума. Мне бы только добраться до еды, чтобы не упасть балластом на пол. Я иду, скользя по своей крови и расплющенным мозгам. В столовой воздух спёртый. Пара мёртвых детей шевелится в разных концах, мне хочется кричать, но вместо этого я просто сглатываю рвоту. Поднос – воняет, тарелка – грязная, ложка – в цветении ржавчины. Леди за прилавком схаркивает на пол, и в мою тарелку падают комки каши – собачьи помои. Джерард садится напротив меня, покусывая губу, разглядывая дерьмо у себя на подносе. Я вытягиваю пару лоснящихся чёрных волосков средней длины из еды, сбрасывая их на пол. В стакане – ледяная вода. Вкус горькой кислятины от ложки разъедает эмаль зубов, я кусаю щёку, пытаясь сбить его кровью. Нервы сплетаются в комки от тошнотворной воды, заливающей в желудке кашу. Мой единственный способ успокоится – представлять, как ломаются кости тех, кто находится рядом. Успокаивать зуд в кончиках пальцев, представляя опрокинутый с треском стол. Унимать дрожь в коленках, представляя, как чей то нос ломается, забрызгивая лицо кровавыми ошмётками, с хрустом. Нирвана в деструкции. Джерард напротив давится остатками радиоактивных отходов, забившихся белыми комками в уголки рта. Я проигрываю картины того, как ломаю ему шею в своём воображении раз за разом. Он улыбается, оттирая рукой остатки еды с губ. Зеленоватые стены заходятся сумасшедшей пульсацией снова и снова. Тараканы, поселившиеся в трахее, сожрали её, украв моё дыхание. - Занятия здесь есть? – он подпирает свою щёку кулаком, локтем размазывая океанские разводы воды по столу. - Начнутся через пол часа. – мой голос – сиплый свист, я ногтями расцарапываю костяшки, щёлкая пальцами, хрустя суставами. Непривычная обстановка – непроверенный ад. Золотая Детка заходит в столовую, разрывая весь кислород на ошмётки. Носки его чёрных ботов-говнодавов блестят, и потёртые джинсы врезаются в бока. Его глазки шрапнелями рвут помещение на части, пробегаясь по каждому уголку, и натыкаясь на меня и Тень. Я слышу, как он цокает языком, как хлюпает слюна в гнилом рту. Он подходит к нам, ломая бетонный пол, проваливаясь под землю. Золотая Детка садится напротив меня, ухмыляясь цветущим синякам, рядом с Джерардом, который разворачивается к нему. Золотая Детка, этот психованный идиот, теребит колечко в ухе, и слюна хлюпает раз за разом, пока он жует жвачку. Он кладёт локоть на стол (я раздираю костяшки в кровь), спрашивая Джерарда: - Тебя перевели? – он отстукивает своими пальцами-сосисками по столу, а я надеюсь, что кто-нибудь догадается их у него отрезать. - Да. – Тень заходится в экстазе улыбки, облизывая нижнюю губу. – Я Джерард Уэй. – он протягивает ладонь. Имени Золотой Детки я даже не хочу знать. Я врастаю в стул, пока они стирают в пыль атмосферу своими тихими голосами, из моей задницы, наверное, уже начали расти корни. Я теряю нить их разговора, а Детка выглядит заинтересованным, пока Джерард непрестанно сводит свои дёсна в улыбке. Это, наверное, называется обаянием. Слова врезаются мне в уши, пока я разглядываю почерневшие корни волос на голове Джерарда. - … а Фрэнка то ли подпалило, то ли кислотой ему морду разъело, я не помню. – Джерард приподнимает брови, ловя мой взгляд. Я выдыхаю. Урод, обезображенный ребёнок. Я умираю и гасну рядом с ними. Я выцарапываю надежду из своей глотки вместе с кровью, и тону. Чтобы всплыли они. Позволяя задохнуться там, прямо на поверхности. Позволяя чайкам и коршунам выклевать их глаза. Золотая Детка усмехается мне, спрашивая: - Так, Фрэнки? - Так. У меня забрали кожу. – я отвечаю, со скукой смотря прямо Джерарду в глаза. Он, слегка растерянный, отворачивается. Так, думаю я, меня расщепили на атомы. Так, мне дали возможность никогда не иметь выбора. Так, мой аргумент – моя уродливость. Спасибо Господу нашему и Иисусу. Золотая Детка поднимается, стул невыносимо скрипит по полу. Он хлопает Джерарда по плечу и бросает мне что-то бессвязное, а я вспоминаю, как вчера облевал его дружка. Потерянный среди стен своей тюрьмы, я ненавижу каждое знакомое лицо. Высокомерие – моя любовь к людям. Мы движемся вдоль стен тёмного коридора, и я зацепляюсь взглядами с хуем с фото, отчаянно цепляющимся за стену. Его глаза – бумажные. Мир вокруг него – пластиковый. Джерард, сливаясь со стенами, снова тормозит у фотографии, перехватывая моё запястье ледяными пальцами. (я раздираю костяшки в кровь)

***

Звуки дождя мешаются с сорванными голосами, локти иглами вонзаются в неровную поверхность стола. Симуляция жизни вокруг – отголосок моего оглушающего сердцебиения. Джерард, скрипящий костями за соседним столом, сворачивает себе спину, повернувшись к лохматой пизде сзади. Его речь – льющийся мёд, обрывки фраз, долетающих до меня, взрывают мне лёгкие своей ненавязчивой бессмысленностью. Пальцы прорывают виски, подушечки липкие от несуществующей крови. Это – воображаемая непереносимость воображаемой жизни. Люди стекаются в нефункционирующий рой вокруг Джерарда, он продавливает подбородком своё запястье, слова – кипячёное молоко. Я усмехаюсь: правильно, детям нравятся сказки. Я скептически наблюдаю за его пульсирующим очарованием, незаметно разрастающимся, из-под полу прикрытых век. Свет! Камера! Улыбайся. Свет! Камера! Улыбайся. Публика стекается, зубы сверкают гнилостным рядком. Я думаю, что уж слишком театрализую всё в своём окаменелом воображении, но дети сидят вокруг мальчика с красными волосами, притаившим дыхание коконом. Обаяние – болезнь общества. Наш лидер – очаровательная надменность. Рука под партой прилипает к комку плотной жвачки, в паутине засохшей слюны. Если вы не знали, обречённые обожают стирать до мозолей языки, превращая тупиковость своего положения в надежду. Джерард говорит: - Мы все заслуживаем второго шанса. А ни черта. Я пытаюсь встретиться с ним глазами, чувство такое, будто из носа вот-вот потечёт кровь, в ушах вакуум. Ни черта. Мы не заслуживаем и первого. Если вы не знали, сгнившим деткам нравится притворяться живыми. Я отлепляю окаменелую жвачку от деревянного дна парты, кладя её себе на язык. Во рту вкус незнакомца. Джерард колет меня взглядом, мотая головой, предлагая подойти к нему. Я закрываю глаза, выдыхая из лёгких синильную кислоту. Просто позвольте несуществующему остаться блядским несуществующим. Я вцепляюсь в края стула пальцами. Каждое слово помойной мерзостью проезжается по мозгу. Так неожиданно красиво, что мой желудок сжимается в спазмах, разъедаясь желчью. Это – маленькое представление. Это – удачный дебют. Я, наверное, идиот, раз представляю всё так трагично. Мы в коридоре с обваливающимися стенами. Дыхание Джерарда обжигает мне левое ухо, и я чувствую, будто барабанную перепонку вот-вот прорвёт поток крови. Он говорит: - Они слушали меня. – он разворачивается, задерживая дыхание. Расчёсанная экзема на моём запястье зудит, на коже – капельки крови. – Они… они слушали меня. Эй! – он хватает меня за плечо. Конечно, они слушали тебя, идиот, думаю я. Ты же нёс полный бред, кишащий тупой надеждой на надежду. И отвечаю, выплёвывая: - Они бы слушали тебя в любом случае. Ты в зеркало то себя видел? Он моргает пару раз, отпуская моё плечо, откидывая с блестящего лба красные волосы. - Не думаю, что всё обстоит так, Фрэнк. – он закусывает губу и опускает глаза. Мне хочется смеяться, заходясь в желчных рыданиях. Всё, что ценится – оболочка. И тебе, мудак, просто повезло немного больше, чем всем другим. Я встречаюсь с Джерардом взглядом. - Не будь инфантильным идиотом. – я пробегаюсь взглядом по его напряжённому лицу. Ресницы – как пушистые паучьи лапки. По плечам проходит судорога. Слишком уж он красивый, чтобы я его не ненавидел. Он слегка сглатывает, фокусируя взгляд на мне, покусывая щёку, а я чувствую, как ледяной воздух разъедает корку сгоревшей кожи лица. Джерард смотрит на меня слегка сверху, настороженно. Я растягиваю свою кожу в самую искреннюю фальшивую улыбку, насколько могу. Это поразительно; проходят сутки, и чужак врастает в эти стены так же, как и все остальные. Сердце – кусок вонючей плесени, метаморфоза происходит за считанные часы. - Ты интересный мальчик, Фрэнк. Я рад, что меня поселили с тобой. – он тяжело улыбается, торс напряжён. А я думаю, что единственное интересное, что есть во мне, так это тот факт, что я – никто. Коридор. Занятия. Комната. Каждая моя мышца напряжена, пока рядом хоть кто-то находится. Час за часом, день постепенно расщепляет сам себя. Еда. Разговоры. Молчание. Джерард разглядывает меня, сжигая все клетки рентгеновскими лучами. Его взгляд – отрешённая заинтересованность. Вода. Коридор. Кровать. Джерард сидит с книжкой, невидящим взглядом прожигая темноту. Слова. Слова. Слова. Деревья за окном сходят с ума под гнётом урагана. Стекло – дрожащая диафрагма, за ним – безумие. Свет. Темнота. Страх. Комната заполняется дыханием. Однообразие сегодняшнего дня разнообразит завтрашний. Я закрываю глаза, выдыхая, выдыхая, выдыхая. Видения. Тени. Кошмары.