Кислота

- Все наши проблемы не больше, чем несвоевременная недосказанность. Все наши проблемы – просто наш традиционный идиотизм. - Так? Нет. Воздух, будто застывший лёд. Дышать больно. Сидеть больно. Шевелится больно. Серый мир за окном в гармонии с серыми стенами, облепленными крупинками пыли. Ветки бьются о стёкла, деревья – припадочные придурки. Психолог, мужчина с разъеденным коррозией позвоночником, иссушенный и жёлтый, видимо, сгорает от нетерпения покопаться в наших кишках. И он тоже – припадочный придурок, думаю я. Слюна прихлюпывает во рту, когда он говорит, мои глаза щиплют и чешутся. Джерард сидит рядом со мной на мелкой некомфортной скамейке, испещрённой разводами полопавшейся краски. Грязные красные волосы, почерневшие у корней, свисают на щёки сосульками, он барабанит стёртыми подушечками пальцев по липкому столу, уткнувшись взглядом в парту. Преподаватель заходится сухим кашлем у доски. Он говорит: - … умиротворение. И я шепчу: деструкция. Трещины в губах напитаны кровью. Он говорит: - … любовь. И я шепчу: отвращение. Он говорит: - … сила. И я шепчу: слабость, слабость, слабость. Он говорит: глупость. А я молчу. Он говорит: эгоизм. И я снова молчу. Каждое слово отзывается рвотными позывами в горле. Фразы – сиплый, нестройный и фальшивый вой бродячих собак. С каждой секундой я вижу всё меньше и меньше, пытаясь сморгнуть пелену с глаз, прокусывая щёку, и ощущение такое, будто меня раз за разом бьют армейскими ботинками по рёбрам, превращая их в труху. Каждый взгляд – удар, кислород закономерно перерабатывается в ненависть. Кости раздирают кожу изнутри, я расцарапываю руки в кровь, вертясь на месте. Больно до омерзения от каждой секунды. Нет ничего, что не кажется мне отвратительным. - Вы должны продумать свою жизнь. – старый хуй трепещет своими наставлениями. Я хочу свернуть ему шею. Я хочу сломать его пальцы. Я хочу разрезать его вены. Я хочу разорвать его лёгкие. Я хочу задушить его его-же кишками. Я хочу вырвать его язык и выдавить с хлюпаньем его глаза. Я хочу душить каждого, кто находится в этом помещении до тех пор, пока с пальцев не начнёт слезать почерневшая кожа. - Вы должны знать, кем вы станете. Я стану никем. И ничем. Нигде и никогда. Я улыбаюсь, глядя на то, как движутся его влажные губы, проглатывая окончания слов. Мамочка дала мне жизнь, которая оказалась мне не нужна. Я всего лишь ребёнок, самовлюблённый урод, в зеркале у меня нет отражения. Просто отход, большее, что я смогу сделать; присоединится к мусорной куче. Слова, слова, слова, блядские слова: меня выворачивает от каждого из них. Я чувствую, как сердце – вялый и стухший кусок мышцы, набирает обезумевший ритм, пульсируя и истеря. Джерард разговаривает с какой-то девчонкой, улыбаясь, несколько человек из разных углов увлечённо наблюдают за ним. Я кусаю большой палец снова и снова, пытаясь унять дрожь в руках. Они все несут бред, полнейший бред! Психолог кашляет. Я сжимаю кулаки, утыкаясь взглядом в парту, тело дрожит, я не могу контролировать руки. Он говорит: - Вы должны стать кем-то, когда вырастете. Кем-то. Я падаю лбом на парту, продолжая дрожать, звук удара раздаётся в ледяном воздухе комнаты. Голова звенит, в ушах вакуум. Я закрываю глаза, сжимая веки изо всей силы, мечтая ослепнуть. Желудок обливается желчью. - Фрэнк. – я закрываю глаза ещё сильнее, вонзаясь ногтями в ладони, сжимая кулаки всё сильнее и сильней. – Фрэнк. – Джерард кладёт мне руку на плечо, и я скидываю её, мечтая клыками порвать в клочья всё его лицо. – Ты в порядке? Я давлюсь ругательствами, рвотой стоящими у стенки горла. Я мечтаю разрезать свой язык на фарш. Я чувствую себя прекрасно: я чувствую себя мёртвым. Пока ты в порядке, разве это важно, в порядке ли я? Идиот у доски насилует свои связки: - Не важно, где вы и откуда. Никогда не поздно исправится. Вам всего лишь и нужно, что оставаться людьми. Я смеюсь, поворачивая голову к Джерарду, скользя щекой по холодной парте, уставившемуся на преподавателя пронзительными глазами. Это – блядский цирк уродов. Завалите ебало, думаю я: вы не святые. Вы сраные моралисты и ханжи. Кто-то толкает меня в плечо: - Фрэнк. Я хочу плюнуть идиоту в лицо. Я разворачиваюсь: Сладкий Принц усмехается мне в глаза. Его зубы – неровный желтоватый ряд, воинственно выпирают в искривлении улыбки. - Прекрасно уложил волосы сегодня. – он гогочет, рукой задевая спёкшиеся корки на моей голове. Я вздрагиваю, уворачиваясь от чужих прикосновений. Преподаватель выходит из класса, вешая на свои толстые пальцы лоснящийся кожаный портфельчик, хлопая дверью. Дети вытекают вслед за ним. - У тебя есть сигареты? – Сладкий Принц поджимает губы, сжимая руку на моём плече. Джерард разворачивается в мою сторону. Я засовываю руку в портфель, пальцы нащупывают пачку. Я вытягиваю зажигалку и сигарету, вставляя её между губ и поджигая. Делаю затяжку и выпускаю из лёгких дым. - Нет. – я улыбаюсь Сладкому Принцу. – У меня нет сигарет. Он отдёргивает руку с моего плеча, сжимая челюсть. - Мудак! Он хватает меня за воротник и притягивает к своему лицу. Джерард привстаёт со своего места, но потом снова садится, растерянный. Его дыхание сжигает остатки моего лица, Принц дёргает верхней губой, шипя: - Малыш Фрэнки воображает, будто он что-то значит. Я в ступоре смотрю на него несколько секунд, будто оглушённый. Его нечёткие контуры лица плывут перед глазами. И потом моё горло на клочья начинает рвать сухой смех, я дрожу в его руках, и все органы сжимаются в месиво. Идиот, идиот, блядский идиот! Сладкий Принц багровеет, занося кулак, и удар приходится мне прямо по скуле. Я падаю на пол, стукаясь головой и продолжая смеяться, а сигарета выпадает из губ, а Джерард вскакивает на ноги, и дрожь не прекращает бить моё тело ни на секунду. Принц пинает меня под рёбра, и я с хрустом выгибаю позвоночник. Синяк на синяке и гематома на гематоме. Он запускает руку в мой портфель, забирая всю пачку, удар приходится прямо по бедру. Я сворачиваюсь эмбрионом, слёзы боли выжигают глаза. - Урод грёбаный. – Сладкий Принц с грохотом кидает мой портфель на пол, хлопая дверью, выходя из кабинета. От наступившей тишины закладывает уши, я рвано выдыхаю, запрокидывая голову. Мышцы шеи болезненно тянет, и всё, что осталось от моего организма – гнилые помои. Я, видимо, обречён при смерти стать святым, раз жизнь превращает каждое моё мгновение в ад. Я слышу, как скрипит стул, и как ветер разбивается об окна. И он – припадочный придурок, и он тоже, думаю я. Рёбра прилипают к позвоночнику, желудок скручивает. Мои органы растворяются в своём же едком соке. Джерард, единственный, помимо меня, оставшийся в комнате, наклоняется, протягивая мне руку. Контуры и трещинки его ладони плывут у меня перед глазами. И меня снова начинает тошнить. Вам, наверное, захочется услышать, как я беру его за руку, благодаря, потому что не важно, кто я, и откуда. Никогда не поздно исправится. Мне всего лишь и нужно, что оставаться человеком. Но я открываю сухие губы, сплёвывая на пол: - Убирайся отсюда.