Кислота

Я раскрываю свои лёгкие для кислорода давно мёртвой осени, режущей мне горло бритвами. Последние лучи солнца скальпелями вскрывают моё тело. Запёкшиеся кишки пружинами торчат наружу. Гнилые трухлявые доски скамейки прогибаются под моим весом, поскрипывая, ноги зарыты в ржавые листья. Солнце тонет за краем горизонта, растворяясь и уничтожая цвета, меня знобит от холода, и ветер жмётся к голому телу под моей одеждой. Ураган пыли вокруг меня – туман, уничтожающий картину восприятия. Я сползаю, джинсы цепляются за шероховатые занозы, руки посиневшие, выпуклые набухшие вены прижались к коже. Я откидываю голову назад, выпуская жидкий гной из лёгких, закашливаясь ледяным воздухом. Организм в разложении онемения, усталость – прелестная ложь. Каждая кость балластом тянет к земле, каждый орган только и мечтает, чтобы не сидеть на своём месте, а выйти наружу, разорвав гортань. Пред глазами всё размыто, я не чувствую своих конечностей, а в горящем рту привкус засохшего дерьма. Я, скелет с простреленным позвоночником. Всё, каждая клеточка сраного организма гниёт бесполезной и неоправданной болью. Мышцы шеи – не больше, чем засохший в камень бифштекс. Трахея в иголках, мне хочется кричать, и поэтому я улыбаюсь. Мне хочется, чтобы пуля размазала мои бесформенные мозги по жухлой сырой траве, и поэтому я сжимаюсь в комок. Бесконечной пыткой, ощущение того, что каждый человек, находящийся рядом, только и мечтает, что вытащить мой язык через дохлую рваную глотку (акция: сплетение связок в подарок), царапает мне череп и раздирает жилы изнутри. Они ненавидят, ненавидят меня. Я пёс, в попытке вырываться на свободу, пытавшийся сгрызть цепь, и лишившийся всех своих зубов. Шерсть пальто липнет к телу, я бы содрал с себя всю кожу, чтобы не чувствовать этой колючей ткани. Обрывки фраз долетают до меня, рассекая в хлам уши. От их слов всё, что остаётся от моего лица – кровавый взрыв. Мне хочется засмеяться, и поэтому я решаю умереть. Месиво, вырывающееся из их ртов, заплетающееся в комках оторванной кожи у краёв губ – подслащённая иллюзия на алкоголь, в которой нет и процента спирта. Я усмехаюсь, в горле желчная рвота; их слова нелепы. Неоспоримое преимущество человечества в том, что оно никогда не захочет узнать правды. И задыхайтесь, думаю я, своей разорванной в клочья мечтой, и вопите о том, что это разбитое сердце вытекает через глаза. Но до тех пор, пока лихорадка едким ураганом уничтожает мои органы в пыль, и поры извергают кровь вместо пота, так и знайте: я не поверю ни единому вашему слову. Секунды спазмами движутся одна за другой, дети на траве – лоснящиеся личинки муравьев с оторванными лапками. Каждая минута – тошнотворна. Я закрываю глаза, прикусывая язык. Во рту привкус металла, как от ржавой рукоятки ножа. Мысли рвут стенки черепа в мясо. Воздух сгущается комками, даже смешно, от того, насколько это больно. Найденные обессиленными шепчут, что это ненависть. Обнаруженные плачущими вопят, что это злость. Мир должен взорвать меня атомной бомбой потому, что это не я та бомба, которая взорвёт его. - Ты в порядке, Фрэнки? – я чувствую, как болезненно дерёт все царапины и по горлу вместе со слюной стекают отходы. Рука Джерарда невесомо опускается на моё плечо, ломая кости. Я закрываю веки, перед глазами – несуществующие картинки, разъедают в бешеном темпе сетчатку. Я, не святой, а просто очередной ненужный воришка кислорода, в мои конечности вгрызаются гвозди, разрывая розовое мясо. Это, наверное, и называется «быть в порядке». Я скидываю ладонь Джерарда со своего плеча, открывая глаза, острый воздух бьёт меня пощёчинами по лицу. Цвета перестают существовать, тела, вжатые в траву – будто сверкающие гноением трупы. На моей шее синяк, царапины от чёрных ногтей по всему телу. Я могу блевать, пока органы не вывернут меня наизнанку. Хрустящие стеклянные кости ноют, и я отвечаю: - Я не хочу говорить. – Джерард молчит. Я скашиваю взгляд: его посеревшие руки подрагивают, спёкшиеся губы приоткрыты, алюминиевые глаза напряжённо прожигают дыру в запачканных ботинках. Я злобно прокусываю губу; его внешность, нарисованное отшлифованное лицо сладенькой куклы. Ветер прожигает мой череп, забираясь в подкорку мозга. Носик Джерарда топорщится остренькой выпуклостью, кожа – налакированная поверхность, поблёскивающие глаза в паутине ресниц. Я бы хотел выблевать свои лёгкие прямо на его поганую рожу. Я готов отгрызть кусок его лица, чтобы налепить аппликацией на своё. Джерард поднимает голову, шея хрустит, я не могу дышать, потому что дыхательные пути заложены гноем. В его глазах напряжённое недоумение, он поджимает губы, сдержанно усмехаясь: - У тебя ведь даже не было времени, чтобы возненавидеть меня. - Мне оно и не надо. – я улыбаюсь, зубы сводит тупой леденящей болью. Дышать труднее с каждой секундой, я чувствую, как кровь в венах превращается в стекло. Скажи: «я просто не могу понять». Или: «это бессмысленно». Или: «да кому ты вообще нахуй сдался?» Люди – личинки и паразиты, люди, только появившиеся, ещё не успевшие прожечь своим дребезжащим телом дыру в твоих глазах, с первых секунд вгрызаются в твою жизнь, отрывая от неё куски тухлого мяса, кровь заставляет их давиться, стекая по подбородку пляшущими струйками. «Эй, смотри-ка, мы уже так хорошо знаем друг друга!» Моя жизнь содрогается в судорогах оргазма, и я всё ещё мертв. Мне хочется закричать: «Эй, кому тут нужны куски туши и шмотья мяса? Есть донор! Я волонтёр!». Пусть отрывают от меня зубами плоть, и царапают языками мышцы, и пусть кто-нибудь захлебнётся моим перегноем и тут же сдохнет, это и называется счастьем. Но я продолжаю липнуть к скамейке, и рядом со мной мальчик – весна, под его кожу вшиты цветы, и рёбра оплетены мхом. Но, зашивая семена в вены, отгрызая нитку, он не учёл пары вещей: мы живём лишь осень и зиму, а цветы распускаются шипами. Пусть организму перекроют дыхание расцветшие колючки. - Фрэнк, - он выдыхает и улыбается, ловя мой взгляд. Глаза пустые, что прелестно. И если ты тот, кем являешься, то где же, мать твою, терновый венец? – пожалуйста, пойдём внутрь. Джерард встаёт, сумерки сжирают эскизы солнца. Он оттряхивает пыль с серого пальто, и подаёт мне руку, указательный палец вальяжно топорщится, прожилки на ладони извиваются ленточными червями под кожей. Я встаю, не обращая на протянутую ладонь внимания, горизонт наконец совершил долгожданный суицид, и небо обливается бардовой кровью. Отвратительно привлекательно. Джерард тянет руку, теребя меня за плечо, и я сжимаюсь в комок, уворачиваясь, тело бьёт дрожь неприязни. Джерард разворачивается, и идёт к зданию, симфонией ломая кленовым листьям под ногами позвоночники с хрустом. Я замираю на месте, разглядывая красные трепещущие волосы и ссутуленные плечи в твиде. Опуская глаза к земле, я прокусываю щёку, моргая. В желудке химический ураган. Я поднимаю глаза к небу, рот заполнен кровью. Пожалуйста. Только не это.

***

Я не знаю, какой из кошмаров правда, и не знаю, когда я сплю. Цепляясь за рушащиеся стены скользким взглядом, прожигая, уничтожая, создавая, лишь бы снова не уснуть. Слова застревают, превращаясь в тошнотворные позывы, ожившие трупы всегда слишком красивы, но: Уроды Олицетворение Прекрасного. Реальность: порождение сна. Меня душат обе вселенные, под оглушительную дробь галлюцинаций, я разбиваю свои пальцы о стены. Вытрите сопли. Представление продолжается. …статуи крошатся на головы под сухой стрекот крылышек насекомых. Бляди ломают позвоночники своими оторванными конечностями. Проститутки маршируют парадом, размахивая оторванными членами. Эти бабы, кровь и ошмётки плоти забились им под ногти, царапаются, суки, инфекция охватывает город. Отдан приказ: позвоните Мисс Америке, сообщите, что обязаны выблевать сперму, застрявшую в кишках, ей в рот. Тело – товар на повестке дня. Леди Космополитен заходится в спазмах недоумения, и кричит, виляя задницей: «Мы на конкурсе!» Малышка сошла с ума, умирает прямо с членом главного режиссёра во рту, давясь конвульсивными молитвами. Чья-то волосатая задница развивается очаровательным флагом. Мы ждём туристов, заходите на чашечку чая! Распеваем гимн, давимся от денег, напиханных в рот и жопу, монетки скребут по кишечнику. Давайте громче, пидорасы! Давайте рвать друг другу глотки во имя правильного решения! В кафе на углу улицы заходятся воем официанты. Начальники дерут их в задницы, суббота, вход свободный. Тёлка с отрубленными ногами скётся рядом со мной у барной стойки, не получив согласия, вводит бензопилу мне в глотку, включая. Под джаз на сцене танцуют многоножки, парад окончен, старикашка надрачивает себе, из тёмного угла наблюдая за насекомыми на сцене. Из его горла вырывается хрип, пока он кровью кончает себе в драные штаны, и все замечают, что у него нет языка. Богомолы отрывают головы друг другу в туалете, даже не потрахавшись предварительно. Подтирайтесь, пожалуйста, разбросанной чешуёй, экономьте бумагу! Маленькие мальчики, глаза зрачками во внутрь, сгрудились вокруг главного шерифа, он стонет, пряча их у себя под рубашкой. Продолжаем парад. На очереди: убийство детей. Розовенькие анусы малышей расколупывают ржавыми ножницами. Детки взрываются, как хлопушки, едва шевелящиеся вырванные почки прокладывают сплошную дорогу под ногами. Обнажённый политикан бежит по улицам, щеголяя изъеденным старческими язвами телом. «Долой короля!» срывая глотку, вопит король. Нам импонирует концепция ада. Шутов (и клоунов) на трибунал: в правительстве нехватка персонала. Слизь из взорвавшихся гангрен струится им по ногам. Мы в долгу перед больными священниками. Инфекция: снова товар дня. Внимание-внимание! Без тонны говна в карманах в розариум пропуск воспрещён! Очередной приказ: проводить досуг за пережёвыванием атрофированных конечностей незнакомцев. Глаза дрянных девок с худющими шеями лопаются, будто язвы. Кто тут без ума от яда? Оближите сук, пока их тела не превратились в запёкшуюся корку. Вскрываем кожу столетнему педофилу, обнаруживая в кишках скопления чёрствых двенадцатилетних мальчиков. Скальпель уже в руках, всё, что осталось – препарировать язык. Проснись и пой перед скалящимся лицом нового дня-убийцы! «Долой короля!» срывая глотку, вопит король.