Кислота

Немного поразмыслив и расчесав себе в кровь ладони, я решил, что обречённым на жизнь, ни до чего хорошего я не дойду. Я помню своё детство как хаотичный ураган осколков мальчика-без-отражения. Пьяную, захлёбывающуюся противоречиями реальность, распотрошившую внутренности внутренностей. Я помню, как мне было жаль себя до сжигающей ненависти, как это было нелепо, глупо, очевидно, и самой смешной вещью было то, насколько же это всё было больно. Даже из могил, бляди способны найти пульсирующие вены на моей шее, чтобы впиться мне в глотку, задушить, выгрызть трахею. Я начал растворяться в зеркале, потому что отражение было обидным и гнусным балластом, расщепляющим сетчатку. Сосчитайте до трёх. И сосчитайте ещё раз. И, когда вы откроете глаза, обещаю, меня не станет. Водевиль, театр невидимок с годами трансформируется в бурлеск, отдав дань моде. Выцарапай себе зрачки, чтобы увидеть правду. Съевший оказывается съеден. Давайте так: я помню, что был инфантильным уродом, маленьким сопляком и спиногрызом, мальчик-червь, испоганенный ребёнок из ниоткуда. Я помню, что я не помню ничего, и мне от этого гадко так же, как и от всего остального. Все воспоминания в итоге сводятся к сводящему желудок чувству тошноты. Родители не умеют быть неправыми, несмотря на то, что только и делают, что ошибаются. Это их негласная прерогатива. От колыбели и до могилы, единственное, что пытаются вдолбить тебе в голову, это что ты всегда и во всем не прав. Это диссонанс с личностным восприятием, но просто так надо, и всё. Мать. Представьте себе большую, развороченную и изъеденную оспинами воронку, рыхлый кратер, пенящийся и зловонный – примерно так выглядело её лицо. Налитые тупой агрессией глаза и ярко синие змеи вен на желтоватом лбу. Она была слишком очевидно глупа, чтобы устать от жизни. Представьте, пожалуйста, взрыв атомной бомбы. Представьте, пожалуйста, разнесённый в клочья двигатель. Глубоко верующая и абсолютно искренне тупая, она была христианкой и проституткой. Религия паразитирует на способности людей верить. Её хриплые молитвы были ложью Богу с открытыми глазами, которой она так гордилась. Она была очаровательно противна, свято веря и нося чётки в нижнем белье. Я помню карманную распухшую Библию, будто в её недрах копошились ленточные черви, подпирающую ножку каждого разваливающегося стола в мотелях. Представьте, пожалуйста, разорванное горло. Мужчины пугали меня. Её клиенты, автостопщики из баров, психоватый уличный сброд с паранойей страха испытывать страх, старики, извращенцы, замужние отцы – белый мусор, меня бросало в дрожь каждый раз, когда я слышал скрип открывающейся двери. Чужие шершавые руки в моих волосах и сбивчивое тяжёлое дыхание. Эти вздохи – казалось, в лёгких, которые их издавали, копошатся гадящие мухи, жалящие и зловонные. Открой ротик, малыш, твоя мамочка ещё не пришла. Сосчитай до трёх. И сосчитай ещё раз. Это просто такая игра, это сказка, знаешь? Большой папочка вырастит тебя на историях о непослушных детках. Эй. Глотай, я сказал. В те моменты я помню лишь то, как сильно чесалось под кожей, будто она сама просилась слезть с тела. Я не знаю, кем вообще был мой отец, и существовал ли он вообще, но я его всё равно ненавидел, потому что это было тем, чему меня научили, да и ничего другого я попросту не умел. Большой Брат наблюдает за тобой и когда ты, малолетний пиздюк, дрочишь под стоны своей мамаши из соседней комнаты. Раз. Два. Три Раз. Два. Три. Выброшенному за порог, с сожжённым лицом, они научили меня всего одной очевидной вещи: Человеку не нужен человек.

***

Ступни разъедает холод кафеля в ванной, в это прекрасное утро и чудный день. Магия отвращения продолжает работать, не сомневайся, камрад. Правило номер тысяча и один: не поднимай глаз в зеркалу. Даже, блять, не думай. Мои зрачки бегают по гладким стенам помещения, упорно пытаясь зацепиться за что-нибудь. Глаза жгут, чешутся, слепнут и высыхают до однообразного горения, и чувствую себя так, будто, проворачивая, мне вводят иглу прямо в глазницу. Раковины умывальни шеренгой стоят, впившись шероховатыми трубами в стены. Правило жизни номер один: не живи. В пустынной душевой каждый вздох отлетает от стен осколками. Медицинское заключение: атрофирование гниения. Диагноз: без диагноза. Будущее дарит нам надежду на то, что никакой надежды никогда не было и не предвидится быть. Я соскабливаю с себя одежду, оглядываясь, стреляя взглядом по всему помещению. Изо рта рывками вырывается шипение, когда пальцы проходятся по распухшим под кожей синякам. Пять утра, все, я надеюсь, спят. Почти ледяная вода вырывается из-под подвешенного душа толчками, а затем льётся кипятком, наполняя воздух токсичными клубами пара. Оставляя одежду в паре метров, валяющейся на полу там, куда жидкость уже не затекает, я сажусь на пол, вздрагивая, кости выкручивает, и вода галлонами падает мне на голову, болезненно разбиваясь об макушку. Я закрываю глаза, открывая рот. Может быть, так в меня затечёт всё, что течёт по этим проклятым склизким канализационным трубам, и я утону внутри себя. Тихий скрип, и раздаётся глухой хлопок двери, я давлюсь, закашливаясь, судорожно впиваясь ногтями в руки, прижимающие к груди колени. Рваный вздох рвёт на куски глотку, и тело начинает подрагивать, рот заполняется кислотным вкусом рвоты. - Эй? – невесомые шаги, чьи то ноги шлёпают о кафель, и Джерард, в одной футболке и трусах, с полотенцем через плечо, показывается из-за угла. – Фрэнки? – он приподнимает брови, а я прячу голову в колени, продолжая подрагивать. Уходи, блять, господи, уходи! Раз, два, три. Раз два три. Раз два три. Просто не открывай глаз, уёбок, до тех пор, пока эти стены не растворятся в своей же желчи. - Я, я не ожидал, что ты встанешь так рано. – он приваливается плечом к стене, скрещивая ноги. – Извини. – Джерард усмехается. Закидывая полотенце на крючки на стене, под которыми валяется моя одежда, Джерард отворачивается, стягивая футболку. Я зажмуриваю глаза, до монотонного жжения век, пытаясь выкусить из губы изнутри куски мяса. Мамочка кричит – «пидорас!» Я приоткрываю глаза, продолжая дрожать, животный страх разъедает органы на молекулы и колотится о рёбра. Джерард стоит, повернувшись в профиль, рука тянет вниз резинку боксеров. Я снова со всей силы зажмуриваю глаза, давясь и задыхаясь грязной солёной водой, водопадом обрушивающейся вокруг. Шаги шлёпают по направлению ко мне, я поджимаю шею до хруста позвоночника, чувствуя во рту привкус ржавчины. Джерард включает соседний душ, а я пытаюсь апатично забыть о времени, выдыхая, и захлёбываясь, и выдыхая. Чужая вода, гораздо теплее, льётся с глухим бульканьем по полу, обходя слив. Я подсчитываю каждую секунду, и если я и скажу, насколько мне сейчас гадко, я превращусь в картинку-слайд утрирующего лжеца. Поэтому так: лишь загноившийся мертвец чувствует себя лучше. Время – концентрация единственного мгновения, умершее и застывшее, неподвижные кровавые капли, вспоротые куски мяса на мокрых стенах. Кости в склизкой плёнке плесени, с сухим хрустом падают в костёр инквизиции. Всё ещё с закрытыми глазами, я слышу, как перестаёт бежать вода, и из-под чужого, и из-под моего душа. Отключили. Сегодня воскресенье. Снова ноги шлёпают прочь от меня, и раздаётся сухое шуршание, это тараканы истирают своими жёсткими лапками стены изнутри. - Фрэнки. – я вздрагиваю, (ох, какой сюрприз, жуки с шершавыми брюшками проели сквозную дыру где-то внутри желудка) – Эй, Фрэнки. Веки тяжело разлепляются, будто ресницы намазаны сочащимся мёдом, перед глазами чёрные расфокусированные пятна, исчезают, тет-а-тет, лицом к лицу с обнажённой болезнью реальности. Джерард стоит, мокрые красные волосы взъерошены, на косточках бёдер держится полотенце, и мой взгляд цепляется за тощий выгнутый торс, облепленный каплями воды. Я смаргиваю, вперивая взгляд в пол, до посинения продолжая прижимать колени к груди, и упорно пялясь на эти два жалких метра, отделяющих меня от одежды. - Фрэнк. – бархатистый голос заполняет звонкий вакуум пустого помещения. – Фрэнк, посмотри на меня. Я поднимаю голову, пытаясь, изо всех сил просто пытаясь не показывать того, как меня знобит. Джерард держит в руках полотенце, и, поймав мой взгляд, кидает его в мою сторону, и оно присоской падает на мокрый пол, задевая мне ногу. Он усмехается и выходит, и я выдыхаю. Задыхаюсь. Моргая, пытаясь сбить подступившие слёзы и проглотить спазмы рыданий. Отвратительно до трясучки и неуклюжей ненависти. Хватая полотенце, я встаю на негнущихся ногах, и слёзы всё-таки начинают свой лихорадочно-кислотный путь вниз дрожками по лицу. Джерард стоит за углом, оперевшись об раковину, он облизывает надутую нижнюю губу, пристальные глаза уставились в зеркало, невидящие и прожигающие. Картина восприятия раздваивается, не смейте верить хаотичным издёвкам потрескавшегося зеркала. Всего на какую-то долю секунды, мой взгляд цепляется за поверхность стекла, корку шрамов. Эти остатки, останки – как спёкшаяся чешуя, слипшаяся, розоватая и шершавая. Моё тело дёргается в рвотном позыве, и будто взорвавшийся позвоночник, вспарывающей гранатой пробивает хилую кожу спины. Бум! Леди и Джентльмены, это не шоу и это то, чем шоу никогда не стать – это взрыв ядовитой бомбы. Не стесняйтесь воплощать свои мечты: ведь друзья обнимаются ножами в спину. То, что поставлено в аппозицию красоте, должны быть либо вознесённым на пьедестал, либо полностью дискредитированным. Я расцарапываю себе спину, цепляясь взглядом за лопатки Джерарда, поразительно торчащие, будто обрубки крыльев, острые и мерзкие. Чувствуя копошение насекомых под кожей, ощущая муравьев, впрыскиванием со смертельной дозой прорывающих себе путь по венам. Он оборачивается, натягивая полуулыбку, видимо, настолько неискренне, что кажется, будто это самая искренняя вещь, которую вам доводилось видеть. Я стараюсь не смотреть на Джерарда, зажимаясь руками, полотенце тканевым узлом вгрызается в бедро. Не здесь и не сейчас. Не там и никогда. Мамочка кричит – «Пидорас! Пидорас!» Взгляд-сканер впивается в тело, Джерард размыкает губы, и из его рта вылетает самый мерзкий вопрос, который только мог затесаться под дёснами, омываемый гадкой слюной и шершавым гноем других слов, спрятавшихся там же: - Фрэнки, - он ловит мой взгляд. – что с тобой? Я чувствую, будто фаланги пальцев вот-вот отломятся, сахарные палочки, мои кисти безвольно повисают, и я не могу сделать ни единого движения. Мстительно улыбаясь, я мечтаю сплюнуть свои зубы на его лицо. Руки раскрываются сами собой, давая сиять гематомам и ушибам. Если бы я мог сказать что-то, но мозг – иссушённый отросток, аппендицит головы. - Со мной всё в порядке. – отвечаю я с каменным лицом. - Чёрт возьми. – Джерард наклоняется ко мне. – Фрэнки. – он дотрагивается до моего плеча, и меня мутит. Сукины дети, оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое! Загадай миллион и одно желание, пока шум в ушах Шум в ушах нарастает. Я начинаю дрожать, больше, сильнее (сильнее!). Моя голова повёрнута к Джерарду, со всей силы двинув плечом так, что оно хрустит, скидываю его руку, и, вытаращив глаза, кричу: - Я не хочу тебя слышать. Язык едва ворочается в сухой гортани. Мне кажется, глаза горят от сухости, они запузырятся песком через пару секунд. По горлу поднимаются громкие рвотные позывы. Будто миллион поездов за раз разрывают своими колёсами барабанные перепонки. Это ножи! Тысячи ножей разрезают мне голову изнутри, я кричу в лицо Джерарду, пока кости в теле под дребезжащим давлением сдвинувшейся с орбиты земли перемещаются местами. Срывая глотку от боли, я ору ему в лицо: - Не давайте детям играть с оружием! – он в панике, а мне становится смешно, и за гремящим шумом тысячи колёс, прогибающих ржавые рельса, я едва слышу свой истеричный, визжащий и лихорадочный смех. Я закрываю глаза, зажмуриваясь, будто до крови, из глаз брызжут слёзы, и я чувствую, что коленные чашечки сломаны. Раздроблены! Раздроблены гранатой на колючие песчинки в ране. На сетчатке въедливая картинка ползущей, лоснящейся от ядовитого жира гусеницы со своими личинками. Закрывать глаза страшно, но ещё страшней держать их открытыми. И, если вас не пугает закономерность идеи засыпать каждый день с мыслью о том, что завтра вам придётся проснуться, вы, вероятно, осчастливлены недостатком воображения. Гул поездов стихает только тогда, когда я обнаруживаю себя валяющимся на полу, с пальцами Джерарда, вцепившимися острыми ноготками в мои лопатки, и головой на его пахе, отчего я дёргаюсь, пытаясь вырваться. Он вцепляется рукой мне в волосы, и, с испуганным лицом и абсолютно безразличными глазами, пытается меня успокоить, и это успокаивает меня меньше всего. - Фрэнки. – он облизывает губы и сглатывает. – Пойдём на улицу, прогуляемся. Я опадаю в его руках, не сопротивляясь, лишь чувствуя болезненно раздражение и напряжение, камнем сковывающее тело, и поднимаю к Джерарду голову. - Конечно, нет. – отвечаю я, непонимающе глядя на него. - Тебе нужно научиться дышать. – сдавленно улыбается он. А я, разглядывая его гладкое лицо, отрешённые холодные глаза и вздёрнутый нос, со всех сил пытаюсь втянуть в лёгкие душный воздух, но Никто и не говорил, что у меня вообще есть лёгкие.

***

Пронзенный тысячами колючих фраз, поцарапавшихся в своём тошнотворно регулярном падении, асфальт безнадёжно разъеден, уничтожен сухими прожилками трещин. Осыпавшиеся пылью листья растворились в осеннем урагане, поглощенные тупым безразличием жёсткой дороги. Первый снег. Почти не существующие белые сгустки, декоративная метель, не способная ослепить и задушить. Иллюзия на иллюзию иллюзии. Если захотите услышать, что небо в этот день было по истеричному прекрасно голубым – проваливайте отсюда: в этот день меня тошнило от неба так же, как будет тошнить завтра. Непрекращающийся ночной кошмар, методично сводящий кишки, выворачивающий – организм функционирует на помоях, подступающих к горлу. Прелесть отвращения каждой минуты. Джерард идёт рядом, глядя в горизонт, шаркая ногами, пока камни разбиваются на части. Я прячу взгляд в землю, сжимая руки в карманах, кажется, что рёбра сейчас порвутся, и я упаду на асфальт, обезвоженный и с осколками в груди. В этом теле с мокрыми насквозь костями. Это утро, такое же, как утро до него, и после него, потому что мне нравится глобализовать только значения хаотичного узора трещинок на облепленной пылью дороге. Хотя и это тоже не нравится. Просто я не люблю любить. Джерард поворачивает ко мне голову, и меня передёргивает, поразительно то, что, кому здесь, чёрт возьми, сдалась его неискренняя искренность. Он раскрывает губы, а мой язык дотла сжигают ровным счётом ничего не значащие слова. Суррогат. Фальшивка. Самое смешное то, что Джерард – определённо не тот, кем бы я хотел быть, однако это не мешает кислотной зависти желчью разъедать мои органы. Он открывает рот и произносит: - Фрэнки, - я поднимаю голову, ветер обжигает холодом корку лица. Обугленный пепел, маленькие останки. – как ты оказался здесь? Его нахмуренные, сведённые к переносице брови и то, как он резко двигается ко мне, задев своим твидовым пальто моё плечо, наводят меня на гадкие и ненастоящие мысли о том, что Джерарду, видимо, правда хочется узнать. И, пока я начинаю говорить, я чувствую, как с сипом, шипением, связки будто отлипают друг от друга, причиняя безумную боль. Будто всё горло – один большой ороговелый в своём тупом горении ожог. - Разве не очевидно? – и в ответ на приподнятые брови Джерарда моё горло разрывает хриплый смешок. – У меня звёздная карта на щеках. – истеричный смех перекатывается в гортани. Я давлюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! Джерард настороженно приоткрывает рот, прожигая мои глаза. – Я бракованный ребёнок, мамочки таких не любят, знаешь. – я чувствую, как на губы натягивается ядовитая улыбка, и я цокаю, слюна прихлюпывает. Едва ли я сейчас отдаю себе отчёт в том, что говорю. - Всё моё лицо – кислотная застывшая маска! – я неаккуратно машу рукой, кости чешутся, умоляя сломаться, а Джерард перехватывает жёстким движением мою руку в полёте, надавливая. Прямо здесь и сейчас, единственное, в чём я могу искренне поклясться, это то, что я мечтаю заблевать свои кишки ему в горло. И это гадко, потому что Джерард, крыса из токсинов, появившаяся куколка – оказывается единственным, с кем я хочу хоть что-то сделать. Называйте это ненавистью, идиотизмом, идолопоклонничеством, агрессией, апатией, сумасшествием – чем бы оно ни было, оно перерастает в Химическую Реакцию, железом оплетающую мои кости. Кости, милые кости. Джерард сдавливает мой локоть, ловя убегающий взгляд. Я дёргаюсь, вытаскивая руку. - Спокойно, Фрэнки. – он холодно улыбается, снова слегка надавливая на моё плечо. Так, что коленные чашечки рассыпаются пылью. – И ведь, - он закусывает губу, неуверенно продолжая, потому что и сам, по всей видимости, понимает абсурдность липнущих вместе одна за другой букв – ведь могло бы быть гораздо хуже. Джерард шумно вдыхает воздух, спеша продолжить, но я перебиваю его, в очередной раз скидывая руку. Воображаемый хруст твоего ломающегося носа – симфония, ублюдок. - Так ведь могло бы и, блять, быть гораздо лучше! – мелкий снег оставляет завитки в воздухе, мгновенно тая на жёлтых листьях. Под истеричные хрипы в моём голосе, я теряю нить происходящего, оставаясь посреди дороги, продрогший, с голодом, сводящим кишки. Зажмуривая глаза, лишь бы притвориться, что их не разъедают слёзы (обида? глупость? так или иначе, я давлюсь ими, забившими всё горло), я чувствую, как Джерард заводит свою руку мне за спину, надавливая, притягивая, пытаясь обнять, и я злобно отталкиваю его, скребя ногтями по рыхлому пальто, мечтая выдрать леденящие глаза. Я стискиваю зубы, и злобно, бесполезно, начинаю вопить ему в лицо, срываясь с крика на шёпот: - Проделки Господа, Дьявола? – я чувствую, как горит моё лицо, будто его облепили тысячи ядовитых термитов, а внутри глаз копошатся муравьи. – Ангелов? Демонов? – я хватаю Джерарда за рукав, чувствуя, как сначала сокращаются мышцы его руки, в попытке освободится, а затем он недоумённо пытается налепить на своё лицо желание помочь, но слишком уж очевидно, и поэтому он расслабляется, сверля меня настороженным взглядом, почти незаметно кивая в знак того, что слушает. - Проделки судьбы, кармы, злого рока? – виски забиты копошащимися тараканами, не прекращающими шуметь ни на секунду. Я поднимаю на Джерарда взгляд, это нелепый хаос. – Какого чёрта эти сказки? Кому это нахуй сдалось? Думаешь, у Небес, и у Того, блять, Самого, кто бы там во главе не стоял, есть время и желание тратить его на подобную муть? – я сжимаю кулаки, пока Джерард, дезориентировано открывает рот, изредка приподнимая брови. – А не должно ли ему быть всё равно, разве это не самое логичное объяснение? - Бог – самовлюблённый сукин сын. Жестокость превращена в развлечение! – собственные вопли раздражают меня, но я упорно продолжаю орать. Джерард напряжённо слушает, не сбрасывая мою ладонь, вцепившуюся ему в плечо, временами выпуская глухой сип. - Он изощряется своей вечной недосказанностью, срывая горло от смеха – «однако смотри, какие метаморфозы: из слёзы умеют превращаться в кровь». Снова, и снова, и снова – думаешь, хоть кто-то имеет право считать, что Ему есть хоть какое то дело, а Джерард? – моя глотка обливается желчью. - Наверняка, он наяривает, толкаясь в свой сраный, неосязаемо прекрасный кулак, на всё то дерьмо, которое потоками льётся на нас вместо дождя. Наверняка, его это жутко заводит, потому что другого объяснения я не вижу. - Джи. - Что? – тишина вакуумом заливается мне в уши, и я мечтаю выйти из этого режущего бритвами ступора. - Джи. Это производное, так будет короче. – он слегка наклоняет голову, грустно усмехаясь. Я запрокидываю шею, и небо выжигает мне сетчатку глаз, пока бархатистый голос скребёт по ушам. – Фрэнки, - он делает паузу – думай, что хочешь, но прямо сейчас даже не смей думать, что я не понял. – резкий и серьёзный тон вспарывает мне лоб и глотку. Я сглатываю, во рту сухо до боли, и киваю. - Просто успокойся. – он говорит жёстко, грубо, не разрывая себе скулы улыбкой, непривычно резкие и отрывистые слова звучат по нелепому обидно. Джерард снова тянет руку, надавливая мне на плечо, и падаю безвольным корпусом, лицом, в колющийся прохладный твид, напряжённый, маленький и безвольный. Мне не комфортно, не важно, кто и почему, мне просто неудобно. Я хмурю брови, руки безвольно висят по сторонам, пальцы подрагивают, будто и они – ветки, сводимые с ума в истеричную пляску ветром. Гадко от того, насколько я чувствую себя не в своём теле. Завывающий ветер рвёт барабанные перепонки, прелюдия к грозе, ошмётки снега бросаются в лицо. Я чувствую сквозь пальто, как Джерард проводит рукой по моей спине, надавливая на рёбра, и прогибаюсь, нервничая, и отталкиваю его: - Не трогай, блять, меня. – он мрачно усмехается, убирая руки с манерно оттопыренным костлявыми пальцами. Потрескавшиеся губы поджаты, и глаза смотрят надменно заинтересованно. – Джи. – я выдавливаю ядовитую улыбку, разворачиваясь, горло схватывает застывший воздух. Гравий разлетается из-под ног, и я начинаю бежать. Да, задыхаясь. Да, глотая с языка прокисший кофе, заполняющий вены. Однотонный, беспринципный страх пожирает клетки организма, и сводит желудок, и с каждым шагом мне кажется, что сухожилия на ногах разорвутся на шмотья, станут мусором, бесполезным пеплом. Но я просто продолжаю делать шаг за шагом. Правило номер тысяча и два: гоните красивых людей от себя прочь. Слышите? Даже, блять, не думайте. Прочь!