Мы хотели умереть

Ночь с четвёртого на пятое ноября. Весь день мы с Гарри просто бездельничали. Мы обсуждали наши планы на будущее, связанные с дуэтом, но так ничего для продвижения не сделали. Мы смотрели телевизор, играли в игры на моём стареньком компьютере. Гарри готовил мне обед и ужин, а я сидел рядом с плитой на столе и не давал ему сосредоточиться на еде. Всё потому, что я отпускал какие-то дурацкие шуточки, заставлявшие его смеяться. Ночью Гарри сказал, что мы не будем спать. На мой вопрос, почему, он ответил, что ночью всегда приходит вдохновение. Но мы особого вдохновения не испытывали, пока Гарри не достал косяк. Мы сидели на диване, когда он зажёг папироску. Он, держа между пальцами, поднёс её к моему рту. Я зажал кончил между губ и дотронулся до пальцев Гарри. Его большой палец дотронулся до моей щеки и начал её поглаживать. Почему-то от этих действий мне стало очень приятно. - Затягивайся так, словно дышишь, тогда тебе не сорвёт крышу. Я сделал так, как он мне сказал. Пока я выпускал пар изо рта, Гарри делал свою затяжку. Затем он снова заботливо поднёс косяк к моему рту. Я повторил действие. Когда папироса закончилась, Гарри спросил: - Ну, как ты? Я, закрыв глаза, сидел и блаженно качался из стороны в сторону. Не знаю, как это лучше описать. Наверное, ощущение такое, будто гравитация перестала существовать, и ты висишь в воздухе такой лёгкий и безмятежный. Я открыл глаза и улыбнулся. - Всё нормально. Всё просто восхитительно. Сначала мы не испытывали прилива вдохновения. Но потом я стал нести какую-то чушь, которая рифмовалась. Гарри притащил лист и стал за мной записывать. Рифм становилось всё больше и больше. Они стали приходить на ум не только мне, но и Гарри. Мы не успевали записывать всё, что бормотали. Помню, как мы ходили из угла в угол и что-то черкали в блокнотах. Я будто бы слышал шёпот у себя за спиной, какое-то прохладное дыхание, которое заставляло меня писать. Всё было так хаотично, мне не хватало воздуха. В голове было или слишком тяжело, или слишком легко. Везде были рифмы, рифмы, одни только рифмы. Слова, фразы, мелодии. Это окружало меня. После того, как строчки перестали идти на ум, я схватил гитару. Я играл, а Гарри напевал каждую написанную нами строчку. Иногда мы переносили строку из одной песни в другую, пока она не звучала подобающе. Когда же нам нравилась мелодия, мы записывали аккорды над словами. Затем всё стало погружаться в дымку. Голова изнутри наполнилась молочно-белым туманом, тело стало невероятно тяжёлым. Мы больше не писали, а просто рухнули на кровать без сил. 5 ноября. Среда. Я проснулся от ощущения, что что-то стучит у меня в ухе. Тук-тук, тук-тук. Я испугался, что мой пульс стал слишком бешеным, но когда открыл глаза, понял, что всего лишь лежу на груди у Гарри и слышу его сердцебиение. Мы с ним лежали прямо посередине кровати, наши ноги свисали на пол. Я взглянул в лицо Гарри. Оно было блаженно спокойным, а изо рта по подбородку струилась слюнка. Я встал и чуть ли не рухнул назад. Пришлось приложить слишком много усилий, чтобы удержаться на ногах и перебороть головную боль. На кухне я взял в руки графин и стал пить. Я пил так жадно, что перестал дышать, а половина всей воды стала литься мне на футболку. Даже после того, как я до смерти напивался всякой алкогольной гадости, таких ощущений не было. Но оно того стоит, это факт. Когда я утолил жажду, то принялся за приготовление завтрака. Повар из меня был никудышный, поэтому я просто сделал бутерброды с колбасой, сыром, помидорами и сунул их в микроволновку. Когда послышалось пищание, я достал тарелку с шестью бутербродами и поставил на стол. В этот момент на кухню зашёл Гарри. Он сонно потирал глаза. Когда он взял в руки графин, то расстроено заскулил, так как там не оказалось воды. От безысходности он налил из-под крана и стал пить не менее жадно, чем я. - Садись завтракать, - сказал я, когда Гарри с глубоким вздохом поставил графин на стол. Он сел рядом со мной и взял бутерброд в руку. - Моя бабушка, должно быть, волнуется, - произнёс он. - Позвони, - посоветовал я. - У бабушки нет телефона. Ей он ни к чему. Слухи по деревне разлетаются быстрее, чем ты успеваешь моргнуть. - Значит, ты уезжаешь? - мне вдруг стало грустно от этой мысли. - Вообще-то, я хотел предложить поехать со мной, - заявил Гарри. Мне сразу же стало радостно. - Там мы сможем вспомнить всё, что придумали этой ночью и написать что-нибудь новое. - Ох, - я вдруг вспомнил о наших песнях. - Это было бы великолепно. Только я удивляюсь, как нас так вштырило от одного косяка. - От трёх. - Не понял. - Мы за ночь выкурили три косяка. Я попытался вспомнить, когда мы успели. Но попытка не увенчалась успехом, поэтому я просто поверил Гарри. После завтрака мы умылись, переоделись, взяли гитару с нашими блокнотами и отправились в путь. До деревни Гарри мы добрались быстро. Когда я её увидел, почему-то подумал о детских фильмах и мультиках про ферму. Некоторые домики стояли близко друг к другу, иные же стояли особняком, но за ними простирались огромные поля. Все они казались дружелюбными и уютными. Из труб некоторых валил густой дым. Чувствовалось, что воздух был немного иным, чем в городе. Он был лёгкий и свежий, хотелось наполнять лёгкие, пока они не взорвутся у тебя в груди. Гарри жил на окраине деревни подальше от всех домов. Но рядом с ним не было поля, рядом был лес. Без листвы ветки казались скрюченными пальцами ведьм. Иногда слышалось скрипение стволов, звучавшее предупреждением неясно чего. Если смотреть вглубь меж деревьев, можно потерять голову, неизвестность умершего на зиму леса завораживала и внушала ужас. Мне стало жутко, когда я представил его ночью. Когда мы подошли к калитке находящейся между двух сосен, к нам радостно подбежала собака — ухоженная породистая немецкая овчарка. - Привет, Петра! Скучала, да? Гарри открыл калитку, и собака с радостным лаем набросилась на него, стала прыгать вокруг и ставить лапы ему на грудь. Затем собака обнюхала меня со всех сторон и отошла, когда поняла, что угрозы я не несу. И всё равно она продолжала юлить между нами, как волчок. - У меня ещё много животных. Например, несколько поросят, куры, кролики и кошки. - Только не говори, что ты зарезаешь скотину, а потом ешь, - от этой мысли меня передёрнуло. Я не мог представить себе Гарри с топором. - Нет, мы обычно их продаём на ярмарке. А если и едим, то просим убить животных соседей. Гарри предлагал посмотреть всех животных, но я отказался идти в свинарник и курятник. Зато к кроликам пошёл с радостью. Петра, видимо, потеряла к нам интерес и побежала в свою конуру. Кроликов было пять штук. Серенькие жирные зверьки не хотели идти к нам в руки. Они бегали по всей клетке, бросались на стены, но нам не давались. Гарри всё же удалось схватить одного кролика за уши и посадить мне на руки. Тот опешил от страха и перестал шевелиться. Я гладил очумелого зверька, чья шерсть была короткой, но приятной для пальцев. - В детстве у меня не было животных, - сказал я. - Но у мальчика, который мне нравился, были. - У того мальчика, с кем ты лежал под звёздами? - уточнил Гарри. - Да. У него были крысы, которых я пустил ему под футболку. Знаешь, зачем? Мне хотелось, чтобы он её снял, а я посмотрел на его тело. - Да, ты ужасно хитрый, я посмотрю, - Гарри усмехнулся. - Мы с сёстрами всегда пытались притащить какую-нибудь живность в дом, но мама не разрешала и выгоняла зверьков, - я гладил всё ещё испуганного кролика и смотрел на Гарри, который внимательно слушал. - У тебя есть сёстры? - спросил он. - Да. Лотти, Физзи, близняшки Дейзи и Фиби. А ещё недавно моя мама родила двух детей от моего отчима. Но я их не слишком часто видел. Наши встречи можно пересчитать на пальцах. Когда мы с моими сёстрами были меньше, я заботился о них, гулял с ними. Мы были жутко дружны. - А как они отнеслись к тому, что ты рассказал маме? - Она запретила им об этом говорить, - при этом на меня снова нахлынули эмоции. - Я хотел признаться сёстрам, но не смог. Мама сказала мне, что девочки не должны знать об этом, потому что захотят брать с меня пример, а ей не нужно, чтобы в семье все дети были больны. - Это глупо! - вспылил Гарри. - Чем она думала, когда так говорила? Или она думает, что это заразно, как простуда? - Не знаю. Узнала только старшая сестра. И то, когда застала меня с парнем. Она поддерживала меня, несмотря на то, что мама всегда плакалась ей и говорила, что я неправильный. Также, как и тогда, когда я в последний раз был дома. - Ты бы хотел увидеть их снова? - Да, если честно, - на самом деле, я никогда об этом не задумывался, но теперь почувствовал прилив тоски. - Я очень скучаю по сёстрам. И по маме тоже, но я боюсь видеться с ней. В воздухе повисло молчание. Такое тяжёлое, как грозовые тучи в небе. Атмосфера была напряжённая. Или мне это казалось? Возможно, из-за того, что во мне проявлялись отголоски грозы, мне чудилось, что между нами с Гарри воздух тоже наэлектризован. И чем больше я думал о своей семье, тем сильнее мне хотелось испускать молнии. Гарри это заметил и, видимо, поэтому заговорил: - Положи этого несчастного кролика и пойдём посмотрим наше творчество. Я был очень рад тому, что Гарри спас меня от жутких мыслей. Я пошёл за ним. Мы сели на старые скамеечки рядом с мангалом. Гарри взял в руки наши листки и блокноты, а я взял гитару. - Так, что тут у нас? - спросил Гарри. - Три песни. «Наши страдания», «Воздушные замки» и «Марихуана». С чего начнём? - Давай, по порядку. Для начала мы прочитали тексты. Мне безумно нравилось каждое слово. В каждой строчке была интересная фраза или глубокий смысл. Пышные слова выражали мягкую меланхолию и тревожную печаль. Каждое выражение с такой же яркостью, как раскрывается благоухающий бутон, раскрывало нашу с Гарри натуру. Простота музыкального звучания привлекала не менее, чем тексты, содержащие глубокий смысл. Своеобразное, но захватывающее звучание хорошо выражало эмоциональность, которую мы хотели преподнести слушателям. В некоторых местах хорошо передаётся чувство тревоги, пленящее любую душу. Теперь, когда я пел, мой голос звучал уверенно и казался мне довольно-таки приятным. Пальцы с непривычки болели от струн, но я продолжал играть и петь о наших страданиях и том, как мы возводим и рушим воздушные замки. Мы играли, пока не услышали, как скрипит калитка. Мы встали и пошли встречать гостя. Им оказалась бабушка Гарри. У неё были абсолютно седые волосы, пальто, словно из чёрно-белых фильмов 20 века. Она и сама держала, как аристократка. Что касается черт лица, то я отметил, что её губы тонки и насмешливы, а глаза красивы, но грустны. Её волосы, длинные, невероятно пышные для её возраста, были белее чистого снега. Морщинки едва ли тронули её светлую кожу. - Привет, ба! - окликнул её Гарри. - О, здавствуй, сукин сын. Где же ты пропадал? Бабушка произнесла эти слова так любя, будто назвала Гарри «мой милый внучок». Я был удивлён. - Мы с моим другом вчера немного завеселели, и я остался у него. - С другом, говоришь, - бабушка оглядела меня с головы до ног. - Славный у тебя друг. А глаза-то какие! Синие, как само небо. Как жаль, что с моим возрастом тебя мне не закадрить. - У тебя бы всё равно ничего не вышло, - Гарри усмехнулся, а я захотел, чтобы он не говорил то, что собрался. - Он гей, ба. - Ах, как жаль! - вздохнула бабушка. - Ну, в таком случае, ты должен искать того, кто тебя стоит. Не дай себя испортить. Как обидно, что я уже испорчен, в тот момент подумалось мне. Испорчен, разбит, сломан. И только её внук кое-как собирает меня по частям. - Гарри, ты не трогал мою бутылочку коньяка? - спросила бабушка. - Ту, что в сарае? - Именно её. Можешь принести? - Сию минуту. Гарри развернулся и поторопился в сарай. Оттуда он принёс полную бутылку и протянул бабушке. Та благодарно приняла. - Спасибо, дорогой, - она прижала бутылку к груди. - Сегодня меня не жди. Я буду приводить Скарлет в чувство и учить жизни. Её муж снова ушёл к жене фермера. Ладно, сукин сын, до завтра. - До завтра, ба. Гарри поцеловал её в щёку, и бабушка ушла. Когда она скрылась за поворотом, я осторожно спросил: - Почему она называет тебя сукиным сыном? - Всего лишь отвращение к моей матери. Пойдём, я покажу тебе дом. Ночь с пятого на шестое ноября. День прошёл абсолютно незаметно. Промелькнул, словно молния, но оставил за собой приятные ощущения. Вечером мы развели костёр и стали жарить картошку, хлеб и колбасу. Наевшись, мы снова стали петь наши песни. Гарри сказал, что сегодня лучше воздержаться от травы, чтобы у нас потом окончательно не сорвало голову. У костра мы сидели до часа ночи. Мне нравилось звонкое потрескивание и озорные искорки. А ещё костёр рассеивал страх перед чёрным мёртвым лесом. Мы сидели, пока Гарри не услышал звук мотоцикла. Три байка проехали мимо калитки вглубь деревни с душераздирающим тарахтением. - Это местные молокососы, - пояснил Гарри. - Им всего по пятнадцать, а они строят из себя невесть что. Ездят по деревне целыми днями и ночами. - Представляю, как это надоедает, - произнёс я. - Ещё как, - ответил Гарри, а затем просиял. Улыбка, появившаяся на его лице, не сулила ничего хорошего. - Я знаю, чем мы займёмся. Надевай куртку и держи мой шарф. От жара костра мы даже сняли верхнюю одежду. А шарф на меня Гарри надевал теперь всегда. Мои возражения по поводу того, что мне тепло он не слушал. Гарри залил костёр водой и мы вышли к калитке. Я не знал, что он замышляет и в какой-то степени мне было страшно. Вокруг был жуткий лес, некоторые фонари не светили, темень стояла страшная. Гарри куда-то шёл. Я плёлся за ним, пытаясь побороть волнение. Чутьё мне подсказывало, что ничего хорошего из этого не выйдет. Клянусь, я уже тогда предсказал печальный исход событий. - Гарри, что ты задумал? - тихонько спросил я. - Может, вернёмся? - Тихо, - Гарри шепнул. - Мы уже близко. Он замедлил ход и теперь шёл чуть ли не на цыпочках. Ко мне закралось подозрение, что он хочет обворовать чей-то дом. Или поджечь. Вроде бы, он сегодня не курил. - Гарри, - я шепнул. - Как неосторожно оставлять мотоцикл вне участка да ещё и с ключом зажигания, - Гарри нравоучительно покачал головой и похлопал байк по рулю. - Представляешь, Лу, нам даже шлемы оставили. Я оглядел байк. Он был не слишком большой, но двух людей бы выдержал. Мои знания в мотоциклах были не слишком обширными, но, по-моему, он был спортивным. - Ничего не произойдёт, если мы на пять минут одолжим у сосунка его жужжалку? - Гарри надел на голову шлем. В тот момент мне захотелось развернуться и пойти назад. - Давай, Лу. Залезай, прокачу. - Это не самая лучшая из твоих идей, - я нервно закусил губу. Гарри взял в руки шлем, подошёл и надел на мою голову. - - Ты хотя бы умеешь им управлять? - из шлема мой голос доносился очень странно. - Где газ и тормоз, я точно знаю, - заверил он. - Хорошо, что знаешь про тормоз, - вздохнул я. Мы уселись на мотоцикл, и Гарри завёл мотор. Мы сначала развернулись, а затем резко сорвались с места. Не знаю, было это правдой или мне показалось, но кто-то выскочил на крыльцо, разбрасывая ругательные слова направо и налево. Гарри вёз нас подальше из деревни. Сначала мы выехали с этой узкой дороги и стали удаляться от домов. Постепенно деревня превратилась в одну светящуюся точку вдалеке. Мы ехали по асфальтированной дороге через лес. Темень стояла такая, что глаза тщетно пытались зацепиться хоть за что-то. Лишь фары байка кое-как давали представление о силуэтах деревьев по бокам дороги. Мне почему-то мерещилось, что из кустов выбежит олень, хотя до этого Гарри говорил, что оленей здесь в помине не было. Гарри выгнал мотоцикл на трассу. Я заметил, что скорость начала увеличиваться. Я надеялся, что Гарри просто хочет прокатиться с ветерком и молился, чтобы ему в голову не взбрела очередная идея с самоубийством. Тем временем, мы обгоняли все машины, виляли с одной полосы на другую. Я со всей силы сжал талию Гарри, сдавливая его рёбра так, чтобы он понял, что нужно сбросить скорость. Но до Гарри так этого не дошло. Я не сомневался, что мы ехали на максимуме. Я держал Гарри так сильно, что руки начали неметь. Пришлось закрыть глаза, чтобы хоть немного расслабиться. Я пытался убедить себя, что не было этого гула мотора, не было бешеной скорости, мелькающих мимо фонарей и фар. Не было страха. Небольшими шажками он стал отступать. Осталась вера в то, что всё хорошо. А вера — всегда лучшее, что есть у человека в любой момент его жизни. Особенно когда он мчится на невообразимой скорости. Больше ничто не имело значения. Я даже осмелился открыть глаза. Всё вокруг было таким красивым. Красные и белые огоньки фар автомобилей становились всё медленнее для моего взора. Вскоре их поток и вовсе слился воедино, превратившись в сверкающее озерцо света. Скорость тоже внезапно перестала существовать. Вот что сотворила со мной сила самоубеждения: воображение рисовало, будто мы плывём на корабле по асфальтовой реке. Или же летим, парим на паруснике к небесам. В любом случае, мы направляемся туда, где будем лишь я и этот безумный водила. Толчком из мыслей меня выпихнул резкий поворот. Все ранние мечты со скрежетом прихлопнуло решёткой страха. От огромной скорости мотоцикл наклонился почти на самый бок. Страх вновь взял надо мной суровую власть. Каждый мускул напрягся, сердце сделало сальто, и желудок подступил к горлу. Страшнее аттракциона и не придумать. Мотоцикл выровнялся, но Гарри так и не сбавил скорость. Что меня действительно напрягало, так это то, что вдоль этой дороги не было фонарей, и мы на ней были совершенно одни. Ни одной машины или байка. В густом мраке мы неслись будто бы по тёмному тоннелю. Фарами мы разрезали тьму, а гулом мотора — тишину. Я всё не мог отойти от недавно испытанного страха. И, кажется, он только рос во мне, пробираясь до самого костного мозга. Уже не казалось, что мотоцикл катится по небу меж облаков. Казалось, что мы несёмся прямо навстречу смерти. Я чувствовал, как Гарри напрягся. За его спиной я не видел, что впереди нас, но понял, что чокнутый водила к чему-то готовится. Скорость бешеная, всё вокруг плывёт. Неожиданно я почувствовал, что действительно лечу. Руки спонтанно отпустили талию Гарри, я слегка съехал с седла. Из глотки вырвался крик ужаса, самый кошмарный ор, что я мог издать. Мы и впрямь летели в пропасть. Внизу одна чернота. Я уже ничего не соображал. В мозгу будто бы выключили какую-то кнопочку, и я больше не думал. Просто орал. Я умер от ужаса несколько раз, прежде чем достичь пропасти. Когда я погрузился в бездну, мне показалось, что я покинул своё несчастное тельце. Возможно, я действительно на пару секунд потерял сознание. Глаза открылись, и стало понятно, что мы погрузились в воду. Кругом стремились к верху мелкие пузырики, едва проглядывающиеся в водной тьме. Я еле-еле снял с себя шлем и стал всплывать. Осознание, что я жив врезалось внезапной стрелой. Радость и облегчение — именно они — в первую очередь зародились во мне. Я вынырнул и вздохнул так глубоко, что почувствовал покалывание в лёгких. Я стал лихорадочно оглядываться. В темноте ничего не было видно, поэтому я закричал: - Гарри! Гарри, ты где?! Га-а-арри! Странно, но мой голос даже не осип. Волна испуга поползла по позвоночному столбу и со скоростью вонзилась в мозг. Всё, я его потерял. Его больше нет, я теперь один. А он получил, что хотел. Я был близок к тому, чтобы разрыдаться. Хотелось спуститься на дно и изучить его вдоль и поперёк, пока не найду Гарри. Но Гарри нашёлся сам. Я услышал всплеск и немедленно обернулся на него. Из воды показалась тяжело дышащая башка Гарри. - Гарри! - снова позвал я. Во мне, словно краски, смешались и радость, и страх, и гнев. Я увидел, что Гарри плывёт ко мне. Тогда я огляделся в поисках берега. Найдя его, поплыл к нему. Взобравшись на мёрзлую землю, я уселся на неё и отдышался. В носу неприятно кололо от попадания воды, отчётливо чувствовался запах тины, грязи и перегноя. Я сидел на опавшей листве, мягкой, как покрывало. Когда Гарри плюхнулся рядом, мои нервы сдали. Они были похожи на один спутанный сильно заряженный клубок, который можно распутать только криком. Поэтому я начал ругаться обезумевшим голосом: - Гарри! Какого чёрта! Ты, грёбаный шумахер, хотел нас на тот свет отправить?! Ты последние извилины мозгов потерял? - Лу... - Если бы мы получили смертельные травмы? А если бы мы действительно умерли? Если бы ты умер? - Лу... - Если бы ты умер, я бы не смог жить дальше! - я вскочил на ноги, и Гарри поднялся за мной. Он всё ещё хотел что-то сказать, но я продолжал орать. - Зачем ты теперь хочешь умереть? Мы же вместе, Гарри! Теперь у нас есть общая цель, мы поддерживаем друг друга! Мы просто есть друг у друга, а ты всё ещё желаешь смерти... - Луи! - рявкнул Гарри, и я резко заткнулся. - Я знал, что тут пруд, я знал, что мы не умрём. - Значит, ты даже не собирался умирать! Но на такой скорости мы вполне могли в ящик сыграть! Зачем... Напряжённый клубок нервов стал постепенно распутываться. И от наступившего расслабления в теле, мне захотелось упасть на землю и просто шёпотом возмущаться. Гарри подошёл ко мне, одной рукой взял мою ладонь, а другой прижал за талию к себе. Я был ниже его, поэтому он просто положил подбородок мне на макушку. В истерике я стал вздыхать навзрыд, часто и глубоко. Я уткнулся носом Гарри в грудь и окунулся в его аромат. Он что-то шептал успокаивающе тихим голосом и гладил по спине. Потихоньку я стал успокаиваться. - Как мы попадём домой? - голосом расстроенного ребёнка спросил я. - Отсюда идти сорок минут, - проговорил Гарри, не отпуская моей руки придерживая за талию. - Если ты сможешь бежать, доберёмся минут за двадцать. - Ты придурок, Гарри, - пробормотал я, слегка отстранившись. - Из-за тебя я уже продрог до костей. Мы побежим, понял? А если я устану, ты взвалишь меня на плечи и потащишь на своём горбу. Гарри это предложение устроило. Выйдя на асфальтированную дорогу, мы помчались вперёд. Теперь тьму вокруг ничто не рассеивало, и нам приходилось доверять своим чувствам. Я злился на Гарри, ужасно злился. Но на самом деле, уже простил. Но по дороге к дому говорить этого ему не стал.