Мы хотели умереть

6 ноября. Четверг Утром я очнулся от прикосновения чего-то мягкого к моему лбу. Затем мою руку подняли, и я ощутил что-то холодное подмышкой. Тогда я не поленился открыть глаза. Передо мной стоял Гарри и как-то озадаченно вглядывался мне в лицо. - Ты чего? - я слегка напугался. - Меряю тебе температуру, - спокойно ответил он. - Как ты себя чувствуешь? - Всё хорошо, - я не понимал, что происходит и с чего это вдруг на него нахлынул такой прилив заботы. - Горло не болит? Насморка нет? - Всё действительно в порядке, - заверил я. - С чего это вдруг ты заинтересовался моим здоровьем? - Вдруг из-за моей вчерашней глупости с тобой что-то случилось, - виновато произнёс он. - Я бы себе не простил, если бы ты заболел. - Но всё в порядке, так что перестань надо мной хлопотать, папочка, - последнее слово я особенно подчеркнул, чтобы выразить, как Гарри ведёт себя по отношению ко мне. Но, похоже, оно наоборот его смутило. - Тогда отдай градусник, - он протянул мне руку, и я всучил ему градусник. Он изучил показания ртутного столба. - Всё отлично, ты здоров! - он радостно улыбнулся. - Что тебе приготовить? - Гарри, я тебя давно простил, не нужно постоянно... - У меня есть пицца в холодильнике. Тебе маргариту или гавайскую? - Ох... гавайскую давай, - я сдался Гарри, и он ушёл на кухню. Я же переборол себя, встал и пошёл умываться. После завтрака мы оделись и пошли во двор. За тот день я познал все прелести деревенской жизни. Научился кормить забавных свиней, чьи тёплые пятачки нюхали мои ладони в поисках добавки и заставляли меня умиляться; выгуливал собаку в лесу, которая сначала казалась спокойной, а затем оказалась ещё той оторвой и всё время заставляла меня бегать за собой, а вместе с этим и за зайцами; менял подстилки кроликам и даже отбивался от петуха, неожиданно приревновавшего меня к своей курочке. Также мы с Гарри не забывали о нашем творчестве и, конечно же, безделье. Поваляться в сарае на сене и посмотреть, как поживает марихуана в парнике мы тоже успели. Вечером после ужина пришла бабушка Гарри. Мы встретили её на кухне, когда пили чай. Теперь я смог разглядеть её вблизи и даже залюбоваться. Лицо её всё ещё хранило остатки былой красоты. Но красоты не только внешней, но и внутренней, что проглядывалась через её грустные глаза. Она бесшумно, как призрак зашла на кухню, села за стол и произнесла: - Гарри, сделай мне самый крепкий чай. Гарри повиновался и в следующую минуту перед бабушкой стояла чашка с напитком. Над чашкой клубился прозрачный дым, и старушка поднесла к нему руки, грея после холода на улице. - Сегодня целый день по деревне ходит весть, что у одного из местных недоделков спёрли мотоцикл, - сказала она, сверля нас взглядом. - Ничего подобного не слышали? Я промолчал, но мысленно усмехнулся. Хоть наше ночное приключение и было опасным, но всё же оно теперь занимает небольшой уголочек в памяти. - Мы весь вечер и весь сегодняшний день были тут, - проговорил Гарри. - Да и меня не интересуют пустые разговоры соседей. - То-то я вчера вас видела из окна дома Скарлет. Под утро домой возвращались, еле на ногах стояли, - бабушка, будто смотрела сквозь нас и читала мысли. - Конечно же, я никому ничего не сказала. Мы с Гарри промолчали. Всё равно мотоцикл было не вернуть. А кому это сильно надо, пусть идёт и занимается дайвингом. Больше об утонувшем мотоцикле мы не вспоминали. Бабушке было больше интересно узнать о моей жизни. Она спрашивала о моём возрасте, учёбе и жизни в общем. От её понимающего взгляда хотелось говорить и говорить. Она вслушивалась в слова, эмоции на её лице сочетались с теми, что были в твоей душе. Казалось, все твои проблемы и тревоги исчезают, растворяются и от поддержки этой пожилой женщины становится намного легче. В этом они с Гарри очень были похожи. После того, как я рассказал ей ситуацию со своей мамой, она прокомментировала это очень просто и чётко: - Знаешь, некоторые матери — такие суки. Они придумают себе идеальных детей, а потом не понимают их. Как можно отвернуться от своего дитя только потому, что он чем-то не похож на ребёнка мечты? Например, моя дочь просто ужасно поступила со своим сыном. Она должна была ценить такое золото. Гарри в этот момент засмущался. Я умилённо ему улыбнулся. После чаепития мы решили показать бабушке наши песни. За два дня мы разучили их так, что больше не допускали в игре ошибок. Особенно мы старались перед нашим первым зрителем. Когда я заиграл, мелодия полилась, как струя — очень нежно, сладко лаская слух. Гарри стал петь свой куплет. Хрипловато-бархатный голос погружал всех в бездну наслаждения. На припеве мой голос заструился, сливаясь с голосом Гарри. Наше совместное пение было какой-то особой мелодией, которая плавно колыхалась в сочетании с музыкой. Слушая наши песни, можно неподвижно сидеть в очаровании и созерцании. Впечатляющая сила подействовала и на бабушку. Она, честное слово, прослезилась. Она накинулась на наши шеи и стала хвалить, говорить добрые слова, а мы с Гарри стояли и смотрели друг на друга с какой-то особой гордостью. 7 ноября — 13 ноября. Пятница — четверг. Я остался жить у Гарри. Его бабушка всеми способами заставляла меня остаться у них хотя бы на несколько денёчков. И каждый день она увеличивала срок моего пребывания здесь. Сначала было неловко, но затем я влился в деревенский образ жизни. Каждыми днями мы с Гарри утром помогали бабушке, до наступления сумерек шатались по дворам, затем ели и разжигали наш ритуальный костёр, выкуривая ритуальные папиросы. Каждая ночь была для нас особенной, даже если вдохновение не приходило. Но мы всё равно писали. Попадая под действие травы, мы начинали исписывать листы. Черкали, исправляли, снова писали. Мои пальцы были в мозолях от нечеловеческого труда. Строчка проплывала за строчкой, идея прилетала на крыльях дыма за другой идеей. Рифма, ошибка, не то звучание, мелодия, доводящая до ушного оргазма. Всё смешивалось, переплеталось. За одну ночь рождался, по крайней мере, один шедевр и сгорало, по крайней мере, десять листов. Мы с горечью смотрели, как огонь с жадным треском поглощает наши строки, которые не пришлись нам по душе. Понравившиеся нам песни и написанные аккорды мы сохраняли на утро. Утром мы проигрывали всё вновь. Редко сжигали. В основном, нас брала гордость за собственные сочинения. Мы макали перья не в чернила, а в свои души. Поэтому каждое произведение получалось чувственным. Мы нашли себя в этом деле. 14 ноября. Пятница За неделю мы довольно-таки сильно надоели бабушке со своими ночными концертами. Последние три ночи она нас гоняла, как воющих мартовских котов из-под окон. Поэтому мы решили больше не беспокоить сон старушки и договорились поменять наше музыкальное место. Гарри предложил играть на лесной поляне. При одной мысли, что мы будем одни среди чёрных голых деревьев привела меня в ужас. Но Гарри так яро хотел, убеждал, что рядом с костром нам не будет страшно, и я согласился. Он обещал, что у него нет никаких коварных планов по поводу покушения на наши жизни. Поэтому вечером мы собрали рюкзак с едой, спичками и марихуаной, а также прихватили с собой гитару и дрова. Поляна, к которой мы пришли, не была слишком просторной. Конечно, языки пламени не доставали до устрашающих веток-пальцев, но в случае пожара огонь бы быстро поглотил деревья в округе. Гарри, конечно же, уверял меня в обратном. Мы разложили наш скромный лагерь, уселись напротив рыжего лязгающего пламени и закурили. Мозг потихоньку расслаблялся, дышать становилось проще. Искорки пламени весело разлетались во все стороны, а затем без прощания гасли. Озорной треск напоминал стрекот саранчи летними вечерами. Если одно брёвнышко не выдерживало и падало, вверх вздымалась кучка ярких искорок, будто бы стайка светлячков. От жара, исходящего от пламени, щёки зарумянились, тело обдавало приятным теплом. Чего уж тут говорить о сладостном ощущении и лёгкости в голове от действия наркотика. Хорошо! - Ты не замечал, что стало намного легче? - несколько неуверенно начал Гарри. - В каком смысле? - не особо понял я. - Легче жить, - ответил он, выпуская пар из лёгких. - Теперь мы всё время вместе. С тобой мне раз в сто проще. Я больше не сосредоточен на своих жалких мыслишках. Чёрт, это звучит так... так глупо, но я действительно забываю обо всём мире, когда с тобой. - В-вот как, - Мой ответ был самым глупым ответом на такие откровенные слова. Ничего глупее сказать и нельзя. А всё потому, что я чуть не подавился горячим дымом от услышанного. Я поспешил исправиться. - Я... я тоже, на самом деле, забываю обо всём Мне хорошо рядом с тобой. - А мне не просто хорошо, - Гарри смотрел лишь на свой почти выкуренный косяк. - Когда я лежал в больнице и посещал психолога, он заставлял меня чувствовать его своим лучшим другом. Но я не мог. Этот врач наоборот доводил меня до истерики. Знаешь, если бы ты был моим доктором, меня бы тогда почти сразу бы и выписали. Гарри сделал последнюю затяжку и резким движением руки бросил остаток в огонь. Взгляд Гарри перебегал с брёвнышка на брёвнышко, с ветки на ветку, с дерева на дерево, но только не приходила моя очередь. Он стеснялся смотреть мне в глаза, выглядел как затравленный заяц на охоте. - Наверное, зря я это говорю и мне не стоило... впрочем, ладно, ты должен знать, что ты просто дорог мне и всё. Гарри поднялся. Он казался растерянным. Я кое-как попытался его успокоить. - Нет, всё нормально. Я... я тоже чувствую нечто подобное. - Ладно, я отойду, - Гарри будто бы и не слышал. - Надо сходить отлить. Когда Гарри отошёл, я продолжил следить за подрагивающими языками пламени и прокручивал недавний разговор. Значит, ему тоже хорошо со мной. Значит, я тоже что-то значу для этого человека. Это грело намного лучше костра. Я посмотрел на наши вещи, решая, взять ли в руки гитару. Без Гарри было немного грустно. Я решил чуточку развеселиться, увидев ещё один косяк в кармашке рюкзака. Я взял в руки бумажную трубочку и в нерешительности посмотрел на неё. Я уже был под действием наркотика, всё плясало вокруг, да и ликующая в груди радость говорили сами за себя. Стоило ли выкуривать ещё? Соблазн был велик. Манящее желание, неслышимые уговоры и вот уже рука сама тянется к костру и поджигает кончик папироски. Она свешивается с моих губ, и я затягиваюсь глубоко на манер Гарри. Сначала я чувствовал двойную волну счастливого блаженства. Каждая клеточка тела вбирала в себя едкую гадость, губящие вещества, которые играли над мозгом шутки и превращали сложное в простое, грустное в весёлое, скучное в интересное. Всегда, когда я был ребёнком, мечтал о бесконечной вкусности — делаешь кусок пирога, а он отрастает вновь. Теперь же мне хотелось, чтобы бесконечным был косяк. Я расстроенно вздохнул и выкинул окурок в огонь. Продолжил слушать треск и смотреть на пляски огня. Гарри всё не было. Где он ходит так долго? Неужели заблудился? Я решил подождать его ещё немножко, а затем окликнуть. В ожидании я оглядел тёмный лес. Такой пугающий, до содрогания. Деревья, как будто склонились надо мной и, что-то злостно шепча, стали тянуть ко мне свои худощавые пальцы. Нет, это лишь игры разума. Вдали заскрипела сосна. Или это тоже глюк? Где-то треснула ветка. Это уже Гарри идёт сюда. Или нет? - Гарри? - окликнул я. - Где ты там? Я делал попытки сохранять невозмутимость и спокойствие. Коленка сама начала дрожать, руки сами собой затряслись. Я не выдержал и вскочил со своего места. Нужно было искать заблудшего Гарри. Я отошёл от костра на два шага. Затем стал удаляться всё дальше вглубь, всматриваясь в черноту, словно таящую в себе проклятие. Глухая боязнь понемногу охватывала в свои объятия. Я старался дышать беззвучно. Сделать шаг вперёд страшно, назад пути нет. Я почти расслабился, как неожиданно почувствовал прикосновение к своей шее. Такое холодное и призрачное, как будто тонкие ледяные пальчики решили погреться о мою шею. Я замер. Нервы разом стали похожи на сжатый кулак. Возможность шевелиться перестала быть одной из главных возможностей моего тела. Пока пальцы поглаживали, царапая, мою кожу, я стоял, как статуя. Затем я резко сорвался с места и рванул в темень меж деревьев. Ни крика, ни писка я не издал. Лишь тяжёлые вздохи. Я отбежал так глубоко, что потерял из вида светящуюся точку костра. За столбами, именуемыми деревьями, ничего не было видно. Я пытался восстановить дыхание и разглядеть хоть что-то. Ничего, кроме серых в темноте стволов. И одна безмолвная мёртвая тишина. - Гарри! - с отчаянием маленького ребёнка позвал я. Нет ответа. Только скрип дерева. - Ты где? Я кожей и всем своим нутром почувствовал какую-то призрачную близость. Что это за прозрачное дыхание, что за тихий, словно падающий пепел, голос? Шею, словно огромная каменная рука душил новый неопределённый страх. Сердце не то, чтобы скакало в груди, оно долбило грудную клетку не хуже отбойного молотка. Мне было страшно больше от того, что я не знал, происходит ли это на самом деле. Я слышал и видел что-то потустороннее, но было ли это реальностью? Кожу обдал прохладный ветерок и принёс голосок, подобный журчанию ручейка. Я не мог разобрать слов. - Что? Что ты говоришь? - я не смог удержаться от этого выкрика. Я не узнал свой голос, он был не менее отчаянным, чем у человека перед казнью. - Гарри, это ты? Гарри, ты шепчешь мне что-то? Опять доводящий до сумасшедшего страха скрип дерева прозвучал, как усмешка. Очередной поток ветра прошептал мне на ухо смешок. Я резко отмахнулся от него, как от назойливого комара. - Ты где, Гарри? Меж стволов мне почудилось движение. Мелькнувшая с одного места на другое тень. Тёмное высокое существо на секунду предстало моему взору. Или же мой мозг его нарисовал? В любом случае, я снова рванул. Побежал подальше от шёпота и ветра. Прямо по тёмной тропе, ведущей к безумию, исключая всякую возможность вернуться. Во мне росло глубочайшее отчаяние. Я двигал ногами, бежал, но дорога не менялась. Можно сказать, я бежал по одному месту, как белка в колесе. И чем больше я ускорялся, тем больше сил терял. А силуэт, который я увидел, сидел в невидимой засаде. Какая-то безжалостная демоническая сила держала меня. Я уже упал на землю, чтобы перевести дыхание. Потом опять встал. Лихорадочно вздымающаяся грудь, пот из всех пор тела. Оглянувшись, я заметил, что пейзаж поменялся. Я стоял посреди поляны, перегнивающая листва шуршала под моими ногами. Отовсюду доносился запах перегноя и земли. Мёрзлой, но свежей, подобной той, что на раскопанной могиле. Безграничный ужас опять захватил меня. Я оглядывался из стороны в сторону, делал хаотичные шаги и каждый раз чуть не падал. Где я? Где Гарри? Почему я снова слышал шептание? Еле уловимый загадочный голосок пронёсся в темноте и исчез. Затем снова, только ближе. Потом с другой стороны. У меня из глотки, как будто вырвали голосовые связки, я не мог издать ни звука. Привидения приближались, их голоски, подобные звону хрустальных колокольчиков, звучали прямо из моей головы. Я не мог различить силуэты. «Луи, мне страшно», - произнёс первый детский голосок. «Луи, спой мне перед сном.» Голоса казались знакомыми. До боли в сердце. Детские девичьи голоса, полные жалости и угрозы. «Луи, пой мне ещё.» «Ту самую песню.» - Дейзи?! Фиби?! - от осознания того, что я слышу голоса своих сестёр-близняшек, голос неожиданно прорезался. За ним бегут, и он боится, Из глотки слышится его Кошмарный крик и злостный вой, Кровавый след он оставляет за собой! - вместо ответа послышалось пение. Такое ужасающее, от которого в голове начинал вращаться хаос. Устрашающая мелодия. Кровь стыла в жилах, немели конечности. Я зажал ладонями уши, но всё равно продолжал слышать адское песнопение. - Это не вы! - заорал я. - Вы просто демоны! Где Гарри?! Где мой Гарри?! Заблудший путник, сгинул он, Тебя ждёт тот же приговор! - Не правда, заткнитесь! И я сорвался с места. Снова мне хотелось удрать от ужасов, происходящих в адском лесу. Мышцы напрягались до такой силы, что казались железными. На это было плевать, главное — спастись. Бежать, куда угодно, к свету или тьме — не важно. Просто удирать ноги, чтобы не слышать не видеть. Монстры везде, повсюду, за каждым деревом. Обезумевшее дыхание, взгляд. Я бежал и оглядывался по сторонам. Ни на секунду не оставляя взор на одном месте. Смотря направо-налево, я споткнулся и куда-то стал падать. Бился всеми частями тела о жёсткую каменистую землю. Мне казалось, я разбиваюсь, ломаюсь на части. Пока я падал, подпрыгивая на кочках, туман в голове рассеивался. Звуки и видения исчезли. Я ударился виском обо что-то твёрдое, почувствовал электрическую боль по всему телу и потерял сознание. 15 ноября. Суббота Перед глазами всё плыло. Дымка перед взором не исчезала, даже когда я зажмуривался и часто моргал. Голова была тяжёлой, будто свинцовый шар. Из груди донёсся стон. Я почувствовал поглаживание по волосам и успокаивающий голос. - Тихо, тихо, - шептал он и перебирал мои волосы пальцами. От этого боль стала казаться чем-то неважным. От прикосновений коже было очень приятно. Не знаю, сколько времени я ещё пролежал, чувствуя пальцы у себя в волосах. Когда они вмиг исчезли, мне пришлось перебороть себя и поднять тяжёлые веки. После этой попытки туман рассеялся, я огляделся. Был день, рядом валялись угольки от ночного костра, Гарри сидел сзади меня на брёвнышке и попивал чай из термоса. Больше всего меня удивило моё местоположение. Почему я возле нашего костра? - Гарри, - позвал я не своим голосом. Как будто мои голосовые связки стали тоненькими ниточками на грани разрыва. - Я всё это время спал? Всё, что было ночью, было сном? - Если ты про то, что ты бегал по всему лесу и кричал что-то бессвязное, то это было по-настоящему. - О, ну, - я пытался не сойти с ума от стыда. А Гарри в это время сидел в невозмутимом спокойствии. Мне казалось, что всё происходящее вокруг его мало трогает, он относится ко всему, будто так и должно быть. И теперь он ни усмехался, ни делал жалостливый вид. Он пил чай, вот и всё. - Неужели от двух косяков может так вставить? - Просто ты до этого тоже боялся, - ответил Гарри. - Страх и действие наркотика смешались, и мозг сам нарисовал картину. А что ты видел, кстати? Я прищурил глаза, чтобы вспомнить, что же было. От воспоминаний сделалось неприятно, в груди, словно загудел рой ос. Сердце снова заколотилось, как бешеное. Ночные видения даже утром внушали ужас. - Я слышал своих сестёр, а ещё меня постоянно кто-то хватал. А ещё я звал тебя. Где ты, к слову, был? Надолго пропал, а потом не отвечал. - Я не возвращался, потому что... мне было... неловко после моих откровений. Было немного сложно собраться и непринуждённо сесть рядом с тобой, - Гарри попытался скрыть смущение за каменным выражением лица. Но ведь лица — всего лишь маски. Порой через них всё же можно проглядеть истинные эмоции. - И вдруг я услышал твой крик. Конечно же, я сразу побежал за тобой, стал звать, но ты не слышал и продолжал убегать. Знаешь, как мне было страшно в тот момент? - Ты не представляешь, как страшно было мне, - вздохнул я, вспоминая голоса в моей голове. До сих пор брала мелкая дрожь. - А как я оказался здесь? - Я тебя из того обрыва на своей спине тащил. Когда я тебя нашёл, чуть от ужаса не обделался, - от этих слов Гарри слегка передёрнуло. - У тебя всё лицо было в крови. Я подумал, что твоя голова при падении превратилась в омлет. Но когда промыл рану, понял, что это лишь ссадина на виске. - Вот почему у меня висок до смерти жжёт. Левая часть головы и впрямь горела. Хотелось приложить чего-нибудь холодненького. При одной мысли о льде головная боль только усиливалась. Я будто бы дразнил себя, мечтая о кубиках ледяной воды. Я потянулся к виску. Хотелось потрогать источник боли. Не успел я даже прикоснуться, как Гарри резко шлёпнул меня по руке. Я инстинктивно отдёрнул её и поймал на себе грозный взгляд Гарри. - Не трогай, кровь еле-еле остановилась, - сказал он. После этих слов Гарри сам потянул к моему виску руку. Осторожными несмелыми движениями он стал поглаживать чувствительную кожу. От прикосновения подушечек его пальцев в больное место, словно вонзались тоненькие иголочки. Мне хотелось подпрыгнуть от слабой волны боли, но совершенно не хотелось, чтобы Гарри прекращал поглаживать меня по лицу. Хотелось опустить лицо в гео ладонь, как в мягкую перину и заурчать, как котёнку. Когда Гарри убрал руку, я невольно потянулся за ней. Заметив это, стал надеяться, что Гарри этого не заметил. - Как же больно, - проскулил я. - Завтракай и пойдём домой. Там я тебя угощу таблеточкой аспирина. Я снова издал нечленораздельный звук и неохотно принялся за еду. Гарри сказал, что в ближайшее время не позволит мне курить. Я согласился с этим, пытаясь не обращать внимание на то, что моя голова раскалывается также, как брошенный о землю арбуз.