Закаты и рассветы

      «Зачем он мне?» — Финник подолгу крутил в руке браслет. Высокопробное золото, граненные изумруды. Подарок очередного клиента. Совершенно ненужная Одэйру подачка со стороны Капитолия.       Недолго думая, он выбросил драгоценность далеко в море, волны которого с шумом бились об утес далеко внизу под ним.       Одэйр не скрывал разочарования. Оплатой его услуг служили секреты, скелеты в шкафу капитолийской элиты, и он знал наверняка, что когда-нибудь излишняя откровенность с их стороны сыграет с ними злую шутку, но, к сожалению, не все раскрываемые ими тайны были интересны. Одно дело, когда они рассказывали что-то действительно стоящее, например, сексуальные пристрастия членов правительства или темные этюды в биографии самого президента, и совсем другое, когда делились откровенной глупостью. Сегодняшний клиент как раз так и сделал.       Финник вдохнул морской воздух. Как же он устал от всего этого — от Капитолия, от репутации «золотого мальчика», от работы игрушкой в похотливых утехах элиты. После победы в играх, когда он познал, что делает с людьми врожденная красота, на какие мысли она толкает окружающих, он каждый день мечтал о том, чтобы стать… обычным. Обычным, серым, ничем не примечательным парнем, чья возможность быть замеченным равна нулю.       Он был настолько подавлен обстановкой, что даже обычно вдохновляющий и очаровывающий закат над морем не взбодрил его, не заставил хоть на долю секунды повеселеть.       Оказавшись на крыльце своего дома, Одэйр выдавил некое подобие улыбки на лице и зашел внутрь. Больше всего ему не хотелось, чтобы Энни видела его в таком состоянии.       К сожалению, от ее глаз не скрылась эта подавленность, эта молчаливость, эта слабость — все, что пряталось под фальшивой улыбкой, больше похожей на гримасу. И к счастью, Энни всегда была чересчур чуткой, чересчур наблюдательной и чересчур понимающей. Она всегда знала, когда лучше молчать, а когда говорить.       В любом другом доме у родных и близких спрашивают о том, как прошел день. И только в домах победителей о таком не говорят, ведь ответ всегда очевиден. Вот и Энни никогда не задавала Финнику подобных вопросов. Каждый раз, когда он возвращался домой с «работы», она лишь обнимала его — и чувствовала, как каждая клеточка его тела болела от напряжения, злости и печали одновременно. Потом уводила на кухню, где настаивался ромашковый чай, а на столе располагалась вазочка с рафинированным сахаром, любимым лакомством Финника, которое он уплетал за обе щеки и лишь два кубика отправлял в чашку с теплым напитком.       Молчание, объятие, чай, сахар — начало всегда одинаковое. После вступления могло быть все что угодно. Чтения, которые бывало затягивались до рассвета. Танцы под классическую музыку. Игра на фортепиано и пение. Прогулки по пляжу, бесконечные разговоры, плавание в море под ночным небом, усеянном звездами… Теплые объятия и улыбка на лице любимого человека имеют волшебное свойство окутывать пеленой забвения, что было так необходимо им обоим. Они забывали о грусти, о потерях, о пережитых ужасах, об играх, о Капитолии — обо всем на свете и растворялись в обществе друг друга.       Финник любил те моменты, когда Энни смеялась. Когда она танцевала, едва касаясь ногами пола — в эти моменты она удивительно напоминала нереиду*, танцующую по морским волнам. Когда она пела, и ее нежное сопрано, сравнимое с пением соловья, разносилось по дому, принося свет в каждый его уголок. Когда она, как сейчас, устраивалась рядом с ним и прижималась к нему всем телом. Ему нравилось слушать ее дыхание и сердцебиение, прикасаться к ее гладкой коже, чувствовать запах морского бриза на ее волнистых каштановых волосах, разглядывать зелень насыщенного изумрудного цвета в ее глазах. Ему просто нравилось быть рядом с ней, дышать вместе с ней, чувствовать вместе с ней.       Одэйр никогда не подозревал, что все сложится именно так. С детства ему говорили, что ему суждено быть счастливым, но кто же знал, что счастье его будет именно таким — с проходом через Голодные игры к спутнице жизни с нестабильным психическим состоянием.       Чашка с чаем опустела лишь наполовину.       — Сегодня я обнаружила под кроватью твою тетрадь, — негромким голосом Энни оборвала тишину. Она заметила, как Финник посмотрел на нее — взглядом человека, застигнутого врасплох, и поспешила добавить: — Случайно.       — Ну ладно, теперь ты знаешь, что я временами балуюсь стихами. Точнее, баловался.       Энни недоверчиво нахмурилась.       — Чернила свежие.       — Так ты их читала? — теперь Одэйр испугался. Он прекрасно знал, что поэтический дар его ничтожно мал, если вообще существует, и ему не хотелось бы, чтобы кто-то видел плоды его творений.       — Немного. А точнее, все, — Энни захохотала, узрев редкое явление — Финник покраснел от смущения и опустил глаза, внезапно заинтересовавшись своими носками.       — Ну и как? Я безнадежный поэт?       Креста покачала головой и улыбнулась.       — Попробуй белые стихи** — в них не нужно рифмовать.       Она заметила проблеск в бирюзовых глазах Финника — и в тот же момент оказалась в его мягких объятиях, почувствовала крупицы сахара на его теплых губах и растворилась в блаженстве.       Энни нравилось, когда Финник улыбался и на его щеках появлялись очаровательные ямочки. Когда он брал ее за руку и вводил в медленный ритм вальса. Когда вода расступалась под уверенными гребками его рук. Когда солнце пускало лучики по его густым золотистым волосам и бронзовой коже, делая его похожим на снизошедшего с небес Аполлона. Когда он обнимал ее, а она забывала обо всех опасностях, чувствуя себя спрятанной от них под его теплым крылом. Когда она вкушала вкус сладкого на его губах. Ей просто нравилось, что он с ней, что он рядом, что чувствует все то, что чувствует она.