По вере каждому

Внимание! Присутствуют описания лютого измывательства над бедным подземным животным. Любителям бедных подземных животных и членам подземного "Гринпис" к прочтению не рекомендуется.       Нет, ребята. За последнее время я как-то решительно перебрала экстрима, хотя никогда им как-то серьезно не увлекалась. И еще — есть у меня нехорошее чувство, что даже если я вдруг воспылаю желанием лезть на Эверест или прыгать с тарзанкой… это, как говорится, несколько блекнет.       А потому нужно было начинать жалеть себя, поступать по-технарски умно, да и вообще…       — Ну, — сказала я, косясь на Клима, который рассматривал двор с видом «я — не я, жена не моя». — Рассказывай.       И походкой воина, вернувшегося из похода (в котором он завалил превосходящего по силам противника) проследовала в хижину Алика. Я слышала, я ощущала каждой клеткой кожи этот сладкий зов изнутри. Практически пение сирен, исходящее от старенького дивана.        Диван, правда, жалобно вздохнул, когда я на него грохнулась, но в целом больше не протестовал.        Объяснения Клима с Аликом прошли мимо меня, хотя они с какой-то радости устроились в той же комнате, но на стульях. Я спала, как совесть коммунальщика в снегопад, и только изредка в сон залетало что-нибудь этакое…        — А тебе вообще обязательно было втягивать ее в эти ваши олимпийские разборки?!         — …        — … я так понял, эти твои родственники прокачали выносливость. Чаще лезут.        — …        — … а ты не можешь там… ну, заклинание скастовать для того, чтобы это дело запечатать…        — …        — Во что уверовал?!       Тут я поняла, что дальше разговор будет долгим, потрясла головой и засопела активнее. Тут же на меня кто-то неумеренно заботливый накинул пледик, и проснулась я уже явно через несколько часов, когда эмоции прогорели, а в комнате запахло кофе и печеньками.        Еще в комнате проходил последний этап мужского совета на глобальную тему «Что делать?»         — Ну, шо, — вещал Алик, блестя очочками и явственно воплощая вместо меня силу технарского разума, — судя по тому, что было сказано тебе этим… ангелом… вариантов нет. Запечатывать портал должен ты — вот иди себе, запечатывай.        — Цементу бы мне, — донеслось с другой стороны колченогого столика. — Кирпичей античных. Стратий*, я говорил: я не подозреваю, как…         — Ага, не знаю, не подозреваю, мозгов не имею, разрешаю хоронить за плинтусом. Ты эту штуку придумал…        — Потому что боялся!         — Сейчас, значит, мало боишься?        Ушам своим не верю: Клим оправдывается. Это как же его Алик ухитрился достать за краткий промежуток времени?       Как-то поневоле начинаю проникаться уважением, да.       Ответной гримасы Клима я не увидела, но Алик вгрызся в печеньку с остервенением. Немного подумал и предположил:        — Так это… напугать?        — Как? — спросил Клим с должным смиренномудрием психиатра, который в пятый раз за день общается с буйным. — Стратий, ты же, наверное, понимаешь, что я тут, вроде как… бывший царь подземного мира… так что меня трудновато будет испугать криками «Бу!» из-за угла.         — Хм, — ответил Алик, который явно полагал, что было бы желание, а средство найдется. — Ну так поскольку ясно уже, что маны у тебя осталось по минимуму, а твоя семейка и так, и так тебя достанет — пора бы уже как бы и бояться.        Судя по выражению физиономии Алика — на него Климовские улыбочки не действуют. И лукавые взгляды — тоже. Он их встречает своим непроницаемым занудством.       Почувствовав, что разговор начинает катиться в пучины маразма, я выползла из-под пледика и взяла командование в неслабые женские руки.        — Значит так. Отставить мысли о глобальном, доставить мысли о конкретном.        — Хошь печеньку? — тут же конкретно среагировал предположительно влюбленный в меня Алик.        Печеньку, кофе, а также чего покрепче я хотела, но пришлось удовлетвориться первым и вторым.         — Глобальное — это, одначе, хорошо. Но у нас тут вроде как Цербер в сарае, — провозгласила я и посмотрела на Клима так, будто это была персонально его вина.        Судя по физиономии Алика — у Климушки не нашлось времени, дабы просветить моего однокурсника в этом плане. Сейчас физиономия была очень и очень озадаченной. Мол, вот так раз, а я его табуреткой…        — Приручить, как я понимаю, его нельзя, — продолжила я безжалостно. — Упаковать во второй раз в кадку — тоже не фонтан. Если он будет шататься тут и дальше — он еще больше расшатает твою, Клим, хрупкую психику и твою, Алик, нехрупкую мебель.        — У меня бита есть, — с готовностью встрепенулся Алик. — А если того… святой воды на нее побрызгать — может, прокатит?        Мы с Климом посмотрели на него малость опасливо.        — Почему он вообще не исчезает? — наконец сформулировала я. — То есть, почему его назад не выкидывает?        Клим немного подумал над чашкой кофе — и поднял на меня невиннейшие глаза инженера, который сейчас будет объяснять, что вот, станок старый, его…        — Так, видать, заклинило малость!       После чего бог подземного мира разразился вдохновенной тирадой о пространственно-временных парадоксах, их влиянии на порождения Тифона и Ехидны и на возможности выживания данных порождений в нашем несовершенном мире. Тирада закончилась тем, что созданию-то в принципе пофигу, а вот миру может конкретно не поздоровиться «тем более, что резиновые покрышки явно пришлись кому-то по вкусу».         — Погоди, то есть, дело в том, что ему тут тупо нравится? — спросил в это же время предположительно менее конкретный, чем я, Алик.        Клим посмотрел на меня, посмотрел на Алика и аккуратно кивнул, обозначая нашу проблему на ближайшее будущее.        — Кирие, если учесть, что и я тоже сбежал в этот мир не только из-за горячей веры в Единого, но и из-за особенностей подземного мира…        — Да, помню, — угрюмо сказала я, ковыряя скатерть, — тебе там негде было пускать камешки.        Алик поправил очочки и встал, приняв привычное положение чуть ссутуленной оглобли.        — То есть, я извиняюсь, если этому… Церберу понравилось у нас — значит, и другие… которые из твоего царства… тоже могут…?        По невинной озадаченности на лице Клима становилось ясно, что этот вопрос он не продумал.        Я тоже встала, принимая обычное для себя положение «огромный бешеный хомяк в состоянии средней степени ярости».        — Стало быть, нужно сделать так, чтобы ему тут разонравилось. Чтобы еще и другим заказал?        Уж в чем я специалист по жизни — так это разочаровывать окружающих. * * *        В общем-то, мы выглядели как компания друзей, собравшихся на пикничок. Может, потому, что Клим так и не сменил шлепанцы и майку с принтом, хотя позаимствовал у Алика джинсы. Ну, и потому, что петляли по лесной местности (да, и такая под Питером есть), а у самого Алика за костлявыми плечами висел рюкзачок. Правда, из рюкзачка слышалось полное ненависти сдавленное подвывание.        Поимка Церберомопса проходила в режиме жесткого ахтунга и осуществлялась мной и Аликом (как двумя условно православными особями). С добавлением щедрых советов от державшегося в стороне экс-Аида. Советы были в духе: «Не хватайтесь за хвост, огнеопасно!», «Если молитву почитать — оно, может, вернее пойдет!» В результате диван времен Первой Мировой скорбно скончался, кадка от капусты оказалась подожженной, я измазалась копотью по уши, а с Аликом мы пару раз столкнулись лбами, как олени в брачный период. Спасло нас то, что сволочная увертливость белого мопсика все же пострадала после памятного удара табуреткой.       Сбой системы координат позволил аидскому отродью попасться в расставленные мною сети. Пеленали мопсика совместно — отрезками разрезанной кем-то веревки, в четыре руки.        — Нормальная… такая… ачивка, — выдохнул однокурсник в финале. Ну, а в рюкзак к Алику я эту тварь засунула больше из практических соображений: вдруг да опять атака злобных родственников, а мне будет куда проще спасать Клима, если у меня за спиной не будет ничего хтонического.        Кажись, пока я искала выборы места, Алик еще пытался просветиться по этому поводу у Клима. Мол — как, мопсика в рюкзаке можно считать примером моего благорасположения? И как бы тогда ко мне в ответ подкатить?        — Стратий, я свою жену на колеснице упер, — просветили Алика в ответ. — И сделал это бездарно. И вообще, она меня ненавидит. Ты точно хочешь моего совета?        Но вообще-то я не особо прислушивалась, шла шагов на двадцать впереди и пыталась наконец мыслить. Мыслить, вспоминать и сводить воедино получалось гораздо лучше без голосов за спиной.       К заросшему глубокому карьеру, в котором когда-то добывали глину, мы выскочили как-то внезапно. Клим, конечно, высказался на тему, что «подошло бы языческое капище», но в нашем положении так рисковать точно не следовало.        На дне карьера, среди пластов отработанной глины, было то ли болотце, то ли озерцо. Костер на берегу мы зажгли сразу же как остановились.        — А не сбежит? — осведомился Алик, осторожно вытряхивая из рюкзака сверток-мопсика.        — А вот сейчас увидим, — отозвалась я и на всякий случай перекрестилась.        Освобожденный от веревок мопсик смерил меня лютым взглядом. Продемонстрировал было бездонную глотку — я отреагировала вполголоса: «Вах, баюс-баюс» (после сцены на кладбище мопсики мне были уже побоку). Визгливо рыча, покосился красными глазками на Алика.         — Криптовато, — сказал тот и поблестел очочками заинтересованно.        Зато вот Клим попятился. Он-то, конечно, помнил свою роль, но балансировать на грани «сейчас жахну» — это вам не камешки по Ладоге пускать.        — Кирие, я помню твой план и твои выкладки… — мопсик медленно наступал, попыхивая хвостом-драконом, — но хочу напомнить, что у меня нет вашей защи…        Тут мопсик подобрался для прыжка на бывшего хозяина и пропустил мой разбег. То есть, в конце-то он как раз повернул голову, но времени у него оставалось — выпучить до предела красны глазки, оценить мой кроссовок и потом с недоуменным «и-у-у-у-у-у-у-у-у!» унестись в сторону карьера.        — Хорошо пошел, — хищно сказала я, оценивая огненный след в воздухе. Из карьера донесся плеск, который показывал, что цель поражена. И многолетние детские гоняния в футбол во дворе с пацанами не прошли для меня даром. — А вот сейчас увидим — сбежит или нет.        — Может, он после такого вообще сразу к себе провалится, — усомнился Алик.        — Ну, он общался с Гераклом, — признался Клим, тихонько хихикая. — Хотя тот, конечно, до такого не додумался…        А жаль. Видок у вернувшегося через минутку Цербера был тем еще: тина, водоросли, обертка от конфеты на спине, яростно горящие глазки. Так могла бы выглядеть восставшая из ада Муму, явившаяся к Герасиму, чтобы предъявить жесткие претензии.        Жесткие претензии мопсик собирался предъявлять мне. Возможно, даже вводить против меня какие-то античные санкции. Вот только Алик зря собирался заступать меня со своей битой, которую он зачем-то прихватил.       Во-первых, все равно не заступит. Во-вторых — в груди с ночи так и пылает словно выжженное изнутри чем-то светлым «Не бойтесь!»        — Значит так, — сказала я Церберу вполголоса. — Кое-кто сказал, что ты вроде бы должен нас понимать. Значит, в лучшем случае ты сейчас возвращаешься к себе. В худшем случае тебе будет очень плохо.        В ответ последовал оперативный бросок к горлу. Ожидаемо — не к моему горлу (мопсик оказался не таким идиотом, чтобы бросаться на шею, чуть ниже которой висит знак Его). К горлу Клима — в попытке продолжить то, что начато.        Попытка оказалась пресеченной ударом биты. Удар у Алика оказался не поставленным, но координаты точными: Цербер улетел прямиком в костер.        Но и оттуда вернулся, окончательно приобретя сходство с собачкой, которую не до конца приготовили в корейском ресторане.        Мои надежды на то, что подземка (карьер) или огонь возьмут верх как родная стихия, и Цербера таки перетянет в другой мир, не оправдывались. После еще двух полетов в карьер и нескольких — в костер, у меня начала побаливать нога, а мопсик оставил попытки броситься на Клима. Но зато теперь уселся неподалеку и ехидно ощерился бездонной пастью. Вроде как — ага, давайте, пинайте, со мной так давно не играли. А оставшееся время я за вами похожу. Покушаю резиновых покрышек и конечностей беззащитных людей. Попутно расшатаю Клима хотя бы до половины Аида.        — Ну, так, — сказала я, отдуваясь. Мопсик только что начертил в воздухе устало-низкую траекторию. — Я-то надеялась, что придется без крайних жестоких мер. Но, видимо, не получится.        — А я-то думал, ты вроде как… за милосердие по отношению к животным, — опасливо вставил Алик, разминая кисть.        — Точно, — кивнула я. — Это и было милосердие.       Потом прокашлялась, и вернувшийся в очередной раз из карьера Цербер обнаружил на моем лице бескрайность Любви, ему лично предназначавшуюся.       Бескрайность мопсику не понравилась.        — Ну, вот теперь я убедилась, что это самая-самая лучшая для меня собачка, — пропела я в той степени сладости голоса, которую обычно слышала от сюсюкающих мамаш на детской площадке. — Ну, иди ко мне, мой маленький, мы с тобой теперь никогда на расстанемся…        Цербер подумал и попятился. На морде белого мопсика проступило явственное «НАФИГ».        — Ути, какой ты миленький, а какой у нас хвостичек, — продолжала я, отважно борясь с собственной ненавистью к сюсюканью. — А какое у нас пузичко, какие у нас лапки ушки, как хочется потискать… А кто у нас хочет косточку? Цербя хочет.       Судя по взгляду активно отступающей от меня твари — ей таки хотелось поглодать косточку, но мою берцовую.        Из-за спины донесся звук тихо упавшего куда-то Аида. А потом захлебывающийся ржач и тихое «Цербя!»       Противник был деморализован и подавлен, но не уничтожен окончательно, и потому я продолжала давить:        — Мы поставим тебе самую красивую мисочку, будем кормить тебя овсяночкой, — от слова «Геркулес» пришлось воздержаться из-за подозрения, что в таком случае овсяночка пойдет на ура, — Купим тебе самый лучший ошейничек, каждый день будем с тобой гулять в парке… дважды… ой, а в парке так много людей, так много симпатичных детишечек, которые тоже хотят играть с собачкой!       У собачки задергался красный глазик. В тщетных попытках обрести спасение у мужской части экспедиции, мопсик обернулся…        — Ой, а я всегда обожал собак, — пропел Алик, — можно погладить?        — И, конечно, мы его переименуем, — нежно подключился Климушка (сквозь нежность послышались интонации опытного палача). — Можно назвать его Росинкой, или Пельмешком, или Гулькой…        На морде у Цербера нарисовалось немое «За что?!» Нужно было дожимать ситуацию.        — И, конечно, я буду тебе петь перед сном, — выдохнула я, набрала в легкие побольше воздуха и завела: «Спи моя радость, усни…»        Вообще, мой голос мог бы неплохо презентоваться на Евровидении — если бы мы захотели уничтожить Евровидение. В детстве он был источником лютого ужаса соседей, которые честно считали, что у нас кого-то убивают (регулярно). Учительница пения, подозреваю, до сих пор слышит «Кузнечика» в моем исполнении в не самых своих лучших снах.        Оказалось, что существо из подземного мира к отсутствию у меня слуха тоже оказалось неподготовленным: Цербер как-то странно заметался, сперва попытался прикинуться мертвым, понял, что не прокатит и с воем сиганул в костер.        Взметнулись искры. Костер втянуло в землю, оставив внушительную воронку, как от снаряда. Подземное чудовище явно понесло в свой мир вести о том, что сюда соваться не надо, тут еще страшнее.         — И это я еще до «Отче наш» не дошла, — выдохнула я и развернулась к явственно дезориентированным Климу и Алику. — Что смотрите? Это была моя темная сторона!        — Желал бы я услышать твое соревнование с нетрезвым Посейдоном! — потрясенно выдохнул Клим.        — А мне понравилось, — мужественно заявил Алик, с уверенностью мыши, влюбившейся в кактус.        Время было за глобальными решениями.