По вере каждому

Вообще говоря, я ко многому была готова. Например, к громким пересдачам в августе. Гермий честно предлагал вариант в духе «дуну в зачетку — вот и оценка». Дуть в ведомости в нашем деканате бог воров отказывался наотрез, и по его виду можно было заключить, что были, были страшные прецеденты… Еще я готова была к долгим миссиям. Потому что Геракл, сколько помню, тоже не один год за львами-гидрами шастал, а у меня еще и подвиг покруче: не песика притащить, а самого подземного царя. Чокнутого, мрачного, зловещего вора, могущего стать невидимым и внезапно свинтившего на путь иной веры. К тому же, миссия еще и считалась выполненной только после того, как я представлю пред ясны очи олимпийцев а) Аида, б) шлема и жезла Аида. Без комплектации царь за трофей не считался. К трудностям меня тоже подготовили, снабдив, во-первых, тем самым жертвенным ножом, который на меня указал и который вот именно меня должен привести к хозяину. Нож был плоским и бронзовым, грелся в руке и тихонько тащил в нужном направлении. В кармане у меня булькался хрустальный флакон с мутной взвесью, о которой было сказано, что это голос оракула, надо будет все усложнить — открою. Еще у меня был моток веревки, спряденной из чьих-то подозрительно мягких волос («Если надо будет вязать», — коротко обмолвился Гермий). Про остальное посланец сказал, что сама додумаюсь — раз уж избранная и читаю книги с такими названиями (и подозрительно покосился на мою этажерку). Так что да, я была готова даже уламывать пропавшего Аида добровольно показаться своим всеми способами, от «Да на кого ж ты их оставиииииил?!» до «молотком по голове, быстро делаем мумию и молимся, чтобы на таможне не заметили». Но вот искать, в некотором смысле, подземного бога на берегу Ладоги я как-то оказалась не готовой. В будний, хоть и солнечный день Ладожское озеро было привычно бескрайним и легкомысленно голубело. На самой воде активно занимались промыслом рыбы чайки и рыбаки (эти с лодок). На берегу было оживленно не так: компания мужичков активно закусывала на покрывале, бродила по мелководью какая-то влюбленная парочка, да еще какое-то тело пускало камешки по воде. Вот к этому телу бронзовый нож и стащил меня с крутого бережка, причем я успела набрать полные туфли песка. После чего нож, видимо, от осознания выполненного долга, нагрелся в руке особенно сильно, дернулся и спикировал на гальку, к ногам, так сказать, хозяина. — Ти канис? * — выпалил тот, не особенно удивившись. — Э-э-э, — с тоской ответила я и полезла поднимать нож. С намерением сделать тому твердое внушение (еще когда он указал на меня, у меня было сильное ощущение, что этот нож работает даже хуже наших навигаторов). Потому что эта штука притащила меня к первому попавшемуся греческому туристу. Который уже с первого взгляда не Аид. И рост-то ниже среднего. И щупловат для подземного царя. И такой славянской внешности еще поищи — русые волосы (вполне современная короткая стрижка), длинное скуластое лицо, глаза то ли серые, то ли серо-зеленые. И улыбка — чересчур открытая и прямая. Русский человек в пик сессии такой улыбки боится. За ней ему мерещатся неведомые козни. Про одежду молчу. Зеленая майка с оранжевым принтом, более чем легкомысленные шорты. И шлепанцы. Шлепанцы, на которые я натолкнулась взглядом, уже потянувшись за ножом, меня добили. Я так и застыла в позе картошкособирателя, потому турист немножко подождал, наклонился и подобрал нож сам. — Боро китаксо? — спросил он, поигрывая им в пальцах. — Посо кани? ** — А-э-э, Гермий дал, — рискнула я. — Понимаете? Гермий! То есть, я тут вроде как ищу одного человека… или не человека. — Эхис оморфа матиа***, — бодро выдал турист, улыбаясь все так же лучезарно. — Ду ю спик рашн? — уныло вякнула я на мне доступном и была срезана фразой: — Хрязомэ дъерминэа.**** После «хрязомэ» мне очень захотелось вверх по косогору — и ничего, что туфли в песке. Вот только нож все так же грелся и оттягивал руку — прямо как щеночек, который ну очень хочет к хозяину. Вот только прищур небожественных глаз был что-то очень уж хитрым, я уже у кого-то такой видела… Вот только я начисто не могла определить, сколько этому греку лет. Тридцать? Сорок?! Больше? — В общем, я извиняюсь сейчас, — угрюмо сказала я. — Но попытка не пытка. Чайки уныло обстебали с высоты мои последующие попытки стать хоть немножко филологом. Мои запасы греческого сводились в основном к именам, я их честно на грека вывалила, все олимпийские, какие помнила. Грек оживленно кивал и даже показывал большой палец — то ли радовался узнаванию, то ли поощрял мое знание греческих реалий. Допроса в духе «плохой следователь» (с тычками в грудь и вопрошанием «Аид? Подземный царь? Харон, Цербер, Сизиф, андерстенд ми?») наткнулась на это самое «хрязомэ». Категорическое. С чувством. Пантомима «Покажи ручками, как все плохо на Олимпе» имела большой успех. Турист устроил ответную пантониму, из которой я не поняла ровно ничего, но от этого немого кино у мужичков на покрывале начали падать бутерброды из ртов. Отдышавшись и перестав размахивать руками, грек оскалился и сообщил задушевно: — Пэрнамэ поли орэа.***** — Поняла уже, — пробормотала я уныло, — я не я, корова не моя… Ты, значит, не он, никогда такого не видел и по-русски ни бельмеса. Но в общем, ты имей там в виду, что кто-то спер копье Ареса и молот Гефеста, Дионис пьет, потому что тирс уже там же, все друг друга подозревают, да и еще Гера там что-то мутит против Зевса, я не очень поняла, а Арес еще на Аполлона срывается… Выпалив это единым духом, я сгребла в кулак непокорный нож и развернулась, с твердым намерением штурмовать подъем. И успела сделать два шага, прежде чем за спиной на чисто русском возопили: — Мать моя Рея! Воображаю, что там начнется!