По вере каждому

Вообще говоря, мне везет на альтернативно одаренных. Чего стоит один из преподов, шифровавшийся весь экзамен от студентов в шкафу (кто выдержал два часа и не ушел — получает «автоматом»)*. Теперь вот это… подземное и в шлепанцах. Подземное, в шлепанцах радостно расхаживало взад-вперед по берегу, бурно жестикулировало и время от времени восклицало: «Да чтоб мне гарпия ногу отожрала, ведь это кто-то из своих!» или «Понятное дело, ломать не строить, но как они умудрились?!» или вот еще «И именно сейчас! Нет, это провидение!» На провидении я опасливо покашляла, покосилась на торопливо всползающих на высокий берег мужичков (те свернули пикничок и подались подальше примерно на середине радостного монолога греческого гостя) и вспомнила, как они там в античности друг друга приветствовали. — В общем, э, радуйся, э, Аид? — Ага, — с неутомимым оптимизмом отозвался тощий тип в шортах. — И тебе здравствуй, Россиюшко! — Я вообще-то Елена… Внутренне я приготовилась к сравнению с дубом додонским или к заламываниям рук в духе: «Не Троянская, мда, не Троянская…» Но получила в лоб неожиданное: — А я вообще-то не Аид. Тебе было бы приятно, если бы тебя называли по царству… э, стране, городу? Месту жительства? Руся, Санкта-Петербурга или… — Хватит, — может, не пристало с царем подземным так-то, голосом злой воспиталки. Ну, а что поделать, если у меня на придурь братьев вот такое выработалось… — Значит, Аид — название царства. И титул, так, что ли? Да я тебя хоть горшком назову, только скажи уже – как. — Эдя, — он хихикнул, глядя на мое лицо, хотя глаза оставались по-прежнему хитрыми. - Нет, серьезно. По паспорту. И фамилия — Теодоропопулос, каково? — А-э-э-э… — Климен. Клим, — хитрость на миг спряталась за ресницами. — Последнее, что помню. По-моему, с его клинической картиной амнезия — это явно лишнее. — Ага, стало быть, Клим. Так вот, меня тут Гермес прислал, чтобы сказать… Ну, я собственно, уже сказала. Чтобы вы… — тут он вскинул брови, и я сообразила, что мы как-то внезапно и основательно на ты, — чтобы ты вернулся. Вместе со шлемом и этим… жезлом. Аид, Климен или Эдя (я еще не определилась) уважительно внимал этой речи. Потом наклонился и торжественно зачерпнул горстку гальки. — Кириенко — хорошая фамилия, — (а я ему называла фамилию?!). — Поспорить могу — у тебя в роду были греки*. Пошел-пошел-пошел! Видела? Я послушно посмотрела на поскакавший по воде Ладоги камешек — тот скакал вполне пристойно — и потому чуть не проворонила: — Вернуться туда? Вот уж нет. — Чт… — Ты представляешь, — с трагическим закатыванием глаз, — у Стикса песчаный берег. Вот совершенно. Пытаешься принести камень с собой — он выскакивает тебе в лоб. Семь шишек за последние месяцы, правду говорю. Ахерон слишком бурный, Лета глотает целиком, а Коцит орет так, будто я в него адамантовым копьем ткнул! — Я что-то не по… — Я могу тебе по-гречески повторить, — серьезнейшим шепотом дополнил этот тип, — там негде пускать камешки. Вообще-то, мне полагалось впасть в ярость. Но я впала в ступор. Как-то навалилось все вместе и основательно: халва, Гермий, нож, тряский автобус, берег Ладоги. Худощавый мужичок неопределенного возраста, который не Аид и пускает камешки. Это не срасталось. Вот только и в метро, и в автобусе я себя уже ущипнула раз двести и теперь щеголяла неслабыми синяками на всем мягком и спрятанном под одеждой. — Камешки, — повторила я убийственно спокойным тоном. — То есть, ты сюда приехал пускать камешки? — Конечно, нет, — ласково, как малому дитяти ответил мне вроде как подземный царь. — Но ты вот знаешь, сколько храмов в этом городе? Более двухсот. О, и насчет провидения: раз уж ты все равно потеряла день — ты могла бы провести меня к некоторым. Кое-что рассказать, а? Стыдно признаться, мне в голову не пришло обратиться ни к кому из смерт… ни к кому из местных, — подобрав синоним, он просиял так, что мне пришлось зажмуриться. — Конечно, вряд ли ты как просто адепт веры в Него разрешишь все мои трудности, но хоть некоторые вопросы… о! Я могу тебе в ответ кое-что рассказать из старых времен. Все эти мифы про олимпийцев нехороши в основном одним: аэды в них врут. Он поднял голову, изучил мое лицо и примирительно добавил: — Могу еще за трудности купить тебе мороженку. От нервного срыва спас мужской характер и технарская привычка все раскладывать по полочкам. — То есть, поправь меня, если я ошибусь…, но ты собираешься закадрить меня на вечер для походов по храмам и бесед о… — Едином. Да. — И расплатиться мороженкой. — Еще рассказы о настоящих олимпийцах. Вряд ли тебя заинтересует пускание камешков по воде. Можем еще сходить в Эрмитаж, но там для меня слишком много знакомых статуй. Чувствуешь себя, будто в окружении родственничков, которые встретились с Горгоной – ну, а про свое собственное изображение я глубоко молчу, какого, спрашивается, обязательно приделывать мне бороду, эти скульпторы… — А то, что у тебя там… ну, там… родичи в опасности, пропадают эти их жезлы, междоусобица и все такое… это тебя не волнует? Последний камешек залихватски пробежался по воде. Бывший языческий божок поднял шлепанец и потряс, выбивая песок. Щурился он задумчиво, а усмехался — непонятно. — В том смысле, в каком об этом говоришь ты – нет. По двум причинам. Первая — я ушел, чтобы не возвращаться. Нет, иначе: ушел на путь, с которого нельзя вернуться на Олимп. Если он сейчас начнет говорить мне что-нибудь о Едином — у меня голова треснет. А может — у него. От моего удара. Потому что он должен притворяться. Потому что я — несмотря на то, что на шее у меня крестик, подаренный мамой — отношусь к вере с большим сомнением. Но чтобы бог подземного мира… — А вторая причина? — Вторая – та, что Гермий тебе соврал. Аид подхватил шлепанцы и, насвистывая какую-то однозначно нашу местную попсу, полез вверх по песчаному склону. В общем-то, я даже не удивилась. Но нож начал неприятно греться, и догнать бывшего бога я все же решила. Тот к этому отнесся спокойно и несколько дурашливо: он так и двинул вперед к шоссе босиком, по пути под нос себе рассказывая что-то, похожее на сказку: — Жила-была склочная семейка олимпийских божеств. Жила вполне себе неплохо: поклонение смертных, свары, войны, пиры, развлечения… А потом пришла новая вера. Внезапно, как задница кентавра на ежа. Странная вера. Погасившая старые алтари вера. Склочная семейка вся как одна ударилась в вопли: «Кризис! Где наши жертвы?! Где наше поклонение?!» Они даже пытались сражаться — через жрецов и правителей, убивая проповедников Нового. Потом поняли, что это сражение проиграно. Тут в семье начался раскол. Кто послабее бегали, паковали сундуки и голосили: «Скорее в Египет, может, там не достанут!» Кто посильнее — хмурился, ковал молнии и готовился к открытому бою. Второй Титаномахии. Мечи точились, чаши осушались, пелись грозные песни. Только вот в рядах семейки нашелся трус. Трус поднял из бездны старого титана Крона — дети сдали дедулю в местный дом престарелых еще во время первой Титаномахии. Деменция, шизофрения, делирий — в общем, там было много диагнозов. Безумному деду терять было нечего: вместе с трусом они сотворили временной котел. Они закрыли Олимп, Парнас, Афины… довольно многое, да. И время потекло как раньше — для всех остальных. И время раздвоилось и остановилось — для олимпийской семейки и тех, кто оказался в котле. Семейка пьет и веселится. Ей приносят жертвы. Воины сражаются со старыми боевыми кличами. Оружие и жезлы, силу которых Крон и трус положили на стенки котла, хранят этот мирок — и будут хранить, наверное, до скончания времен. А самое главное – то, что никто никогда не сможет его покинуть. Здорово, правда? Великие и всемогущие в пределах своего котла! Я прислушивалась к звуку моих оживленно скрипящих мозгов. Мозги просили матана. Настойчиво. — Постой, никто никогда не сможет покинуть… А это… А это рыжее, которое сожрало мою халву — оно что же, классификации не поддается? — А это интересно. То есть, не то, что Гермий вообще не должен был появляться в твоем мире. А то, что он появился так. Отыскал предсказанного гонца — внезапно не героя, а девушку… Он остановился прямо посреди шоссе и смерил меня задумчивым взглядом. Я молчаливо вскипела, представляя, что сейчас начнется. — … нет, с отличной фигурой и прекрасными глазами, конечно, но с какого ляда — девушку? Ну, разве что кто-то из наших оракулов посчитал тебя современной амазонкой. Я честно попыталась посмотреть на себя как на современную амазонку. Воображение тихо ужаснулось. — Всучил этот нож – нет, не доставай, убери подальше, не бери грех на душу… и не стал тебя провожать. Думаю, не мог быть в этом мире долгое время. А это значит… это это… Тут последовал еще один монолог, из которого я мало что поняла. Что-то там о провидении, Олимпе, моей роли, жезлах, истончении слоя. Наверное, попадись нам полиция или «скорая» — моего спутника бы так и увезли, да и меня заодно. За выражение лица. Но машины на «Дороге жизни» были редковаты и только изредка издевательски бибикали. Шлепающий босиком по шоссе античный бог рассеянно махал им рукой. Я мрачно шла следом и понимала, что мне попался экземпляр, с которым трудно разговаривать. Очень. — Малака, — сочно приложила я, обнаружив в себе невиданные запасы греческого нехорошего. — А?! — пораженно обернулся Аид и таки нарвался на мою заготовленную фразу: — Может, ты все-таки просто вернешься… ну, к ним? И притащишь с собой этот твой жезл и этот твой шлем… — Да нет, жезл у меня свистнули, — весело махнул он рукой. — Что — тот самый неизвестный вор?! — Не. С чемоданом на вокзале. И я же уже говорил насчет возвращения? — Угу, — хмуро ответила я. — Я поняла насчет камушков. Слушай, а сейчас ты куда? В Петергоф посмотреть фонтаны? Или там… в Кунсткамеру? Где тебе самое место. Ну, жаль, что не договорила. Потому что он так и смотрел на меня: улыбка с предвкушением, зелень в глазах, волосы торчком. И этот проклятый прищур, от которого становилось морозно. — Да нет, я на кладбище. То есть, мы. Ты же меня проводишь, раз уж не хочешь рассказывать о храмах? Хочу кое-что проверить, и тут недалеко такой ма-а-а-аленький, симпатичненький погостик… Идешь? Я тяжко вздохнула. Прикинула, что амброзия все же нужна. И обреченно поинтересовалась: — Слушай, а ты как вообще стал царем подземного мира? — Так сам решил! — немедленно отозвался Клим, который, возможно, Аид. — Просто, понимаешь, если бы я, да с моим характером, взялся за море, ну, или за небо… — Ясно, — сказала я быстро, — не продолжай.