По вере каждому

— Слушай, как тебя, Клим… Вечерело плавно и вкрадчиво. Часы показывали какое-то уж совершенно дикое, больше близкое к полуночи время, но небо только разбавило кобальт легкой дымкой сероватости: белые ночи, что ты тут сделаешь. Мы бодро шлепали пешком в непонятном лично мне направлении, куда вряд ли вообще ходят автобусы. Хотелось есть, спать, домой и прибить спутника. Спутник пока не согласился поднести даже этот свой античный нож, примерно раз в полчаса выдавал: «Да нет, тут недалеко! Что — смертные совсем пешком не ходят?» — таки купил мне мороженку в случайно встреченном магазине. А, да. И осчастливил меня нереальным количеством баек из жизни олимпийцев. Байки были как на подбор: «Подрались как-то Зевс с Посейдоном…» или «Вот ты знаешь, сколько олимпийцев нужно, чтобы вкрутить светильник?» или «Как-то Гермий кинул клич на лучшую хозяйку среди богинь…» Странные это были какие-то байки. Боги в них не сидели на тронах, не дули щеки от избытка важности. Шутили, братались, жили взахлеб, играли в разное-всякое… Может, из-за этого-то я за ним и тащилась уже столько времени: пропустить такое не сможет даже законченный технарь. Но на паузе я взбунтовалась. — Слушай, а ты разве не можешь найти, кто у тебя прибрал этот жезл? Ну, чтобы раз-два, божественные силы, какая-нибудь магия? Или у тебя сил совсем-то и не осталось? — Остались малость, — отозвался спутничек. Он уже опять влез в шлепки и с упоением рассматривал на мой взгляд совершенно одинаковые деревья и заборы. — Только, понимаешь, я ими не пользуюсь. Почти совсем. Иначе, боюсь, наши отношения совсем испоганятся, а они и без того-то не особо идеальны, сколько ни пытаюсь… — С кем отношения? — вяло спросила я. У Аида явно была манера говорить так, будто я вижу сквозь череп, что у него там в голове написано. Даже если бы видела: похоже, в голове у него такое, что лучше и не смотреть. Сейчас он невинно приподнял брови и коротко ткнул пальцем вверх. — В последний век стало гораздо лучше. Как это у вас говорят? Терпение и труд, да! Сначала было… ха, вот Зевс было решил сбросить Прометея в Тартар. Так вот, титаны его раз за разом тоже так выкидывали. С воплями: «Твою же мать, уберите зануду!» Раньше я не мог притронуться… почти не мог смотреть. Руки горели, если брал в руки Библию. Ну, для бессмертного-то ничего, затягивается. С глазами было хуже: будто впервые взглянул на колесницу Гелиоса. Теперь вот только в храмы не могу войти: выбрасывает. Спиной вперед, ты себе вообрази! Я в Ватикане-то потому долго и не пробыл: это было… в общем, пинг-понг. Он довольно живо изобразил рукой летающий между воображаемыми храмами мячик, и я содрогнулась. От души набрала воздуха в грудь для глобального вопроса:, а зачем это ему понадобилось жечь себе руки, сотни лет метаться между храмами и пытаться до кого-то докричаться, если он сам — из другого ведомства… Но он уже спокойно продолжал: — …а тут еще Гермий с этим котлом так невовремя. Не может же это быть просто так. Испытание? Шанс? Только вот не понимаю, почему и зачем здесь ты. Как проводник? Наставник? Как… Я потрясла пальцами, стряхивая с них жгучее и уже не впервые возникающее желание кой-кого придушить. Кой-кого, вечно говорящего не пойми о чем и загадками. Ну, ничего, вот заткнется же он хоть на пятнадцать минут, а тогда уж я его распотрошу, я себе за последние часы нехилый список вопросов составила… Тут я заметила в прозрачных сумерках впереди надгробия, заорала от счастья: «Погост!» — и рванула к кладбищу так, будто была упырем, а по пятам неслась стая крестьян с вилами. Аид догнал меня не сразу, зато и хихикнул, что, мол, подозрительный энтузиазм. Умолк почти сразу, у первых могил. Кладбище было заброшенное, запустевшее, небольшое и старое. С глухим шумом древних, мрачных сосен. С черно-синими зловещими тенями от полурассыпавшихся обелисков. С шуршанием сов где-то над головами, на ветках. — Терпеть не могу такие места, — признался Аид, передергиваясь. Здрасьте вам в окно, он еще кладбищ боится? — А что так? Я думала, твоя вотчина… — Я от них меняюсь. Наверное, это все тон, а может, вечная недосказанность слов. А может, это сумерки коснулись кожи морозными пальцами, разбежались мурашками по рукам. Сумерки сгущались, их было слишком много для белой ночи. Сумерки сливались в чернильные, ночные пятна, влажно шевелились возле каменных осыпавшихся гробниц. Сумерки просяще тянули пальцы к тому, кто шел впереди меня и почему-то старался смотреть только на каменные, древние кресты — ни на что больше. Кресты живые пятна старательно обползали. — Так, — сказал он спокойно, — пришли. Теперь если вдруг придется бежать — ты дай мне руку, нас не увидят. И шагнул к какому-то склепу, довольно крупному, наверное, чьему-то фамильному и века где-то девятнадцатого — на питерских кладбищах чего не встретишь! — В каком смысле — придется бежать? — спросила я, старательно отводя взгляд от тени, в которой что-то, кажется, неявно копошилось. — От кого? И почему? И зачем мы тут вообще? — За привычным средст… Звук изнутри гробницы пропал. Я немного нервно решала, что будет лучше: влезть следом в неизвестность или стоять и уверять себя, что шевелящиеся тени — это нормально, а вон те моргающие из темноты глаза — это какая-то крайне крупная кошечка. На всякий случай подалась за особенно колоритный и почти не обвалившийся крест: там было как-то уютнее. Ждать долго не пришлось: Аид вернулся. Рассеянно поискал взглядом меня (не нашел). Поднял лицо в небо, где сонно висела бледная луна. И пораженно вопросил: — Господи, ты что — серьезно?! Ответа по понятным причинам не было. — Нет, я понимаю, я просил и все такое…, но вот так — сразу?! И без шлема? И… тут еще и смертная, то есть, мне еще и ее оберегать придется? В открытую? Против этого всего и без… Нет, ты не пойми неправильно, я не отказываюсь, я постараюсь, я в общем-то помню, как нужно…, но хоть на первый раз ты не мог бы как-то… подсобить, что ли?! Ночь, наверное, не выдержала. Сломалась и ответила. — Чё, совсем, трехнутый?! — сипло вопросила ночь. — Поцоны, глянь, кадрище! После чего интеллигентная питерская белая ночь выпустила из себя четыре неинтеллигентные хари разной степени помятости. Хари, наверное, трудились в роли местной налоговой для покойничков. Налоговой перепало хорошо: запах водки и колбасы наполнил воздух. Как-то даже настроил меня на лирически-обеденный лад. Аида он настроил гораздо лучше: тот вздохнул с таким облегчением, что чуть не сдул ближайшую сосну. «Смертные…» — прослеживалось во вздохе. К упомянутым смертным бывший подземный царь шагнул с улыбкой во все зубы и чуть ли не с распростертыми объятиями. — Привет, ребята! Денег, семки, закурить? Бдыщ! Кулак главного (фэйс у него был наиболее железнобетонен и наименее интеллектуален) вылетел вперед как на пружинке, и моего спутника ощутимо шатнуло. — Шлем где? — скучно спросил второй. — А ва-а-вам срифмовать по-гречески или по-русски? Бздыщ! — Два раза по одной щеке, вы же даже не даете мне подставить леву… Хрясь! — …три раза… — Где, спрашиваю?! — Ребята, не стесняйтесь, у меня же не только щеки… Шмяк! — Аххх, приятно, что вы это заметили… Я зажмурилась и вжалась в крест, но звуков отменить не могло — они шли и шли, шокирующе размеренные. Бах, шмяк, хлоп. Хлоп, шмяк, бах. И один и тот же вопрос. — Шлем есть? А если найду?! И ответы, гораздо более разнообразные. — Найдете — забирайте! Охх, напомнило пощечину Геры. Ауу, зачем же на ногу наступать? Ответов было все меньше, все чаще — свистящие, рваные выдохи в такт ударам. Я мысленно свернула свой список вопросов. Мне было интересно одно: он так и позволит себя избивать?! Кладбищенских татей это тоже заинтересовало. — Че ты как не мужик, — обиделся один. — И совсем ничего не сделаешь? — Нет, — вполне бодро прохрипели в ответ. — Потому что «не убий». И потому что мне нельзя. Так что давайте, ребята, не стесняйтесь. Ребята, вестимо, не стеснялись. Да интеграл твою через дифференциал, придется все же. Ну, придется все же… Лопату я ногой нащупала уже давно. Не знаю, вообще, откуда там взялась лопата. Может, ее положил кто-то из местных устраивателей кладбищ лет двадцать назад. А может, пристроили специально для меня. Важно было то, что в руки она легла идеально. Аффект имелся и без того, так что нужно было придумать только боевой клич… — Халва-а-а-а-а-а!!! Чертово бессознательное. Вообще, я ж не филолог, я говорила, а когда ты летишь из-за креста и из кустов с поднятой лопатой в бой — импровизировать как-то очень сложно. Местные тати тоже не были филологами. И нервы у них были не особенно крепкими. Хотя когда на тебя внезапно из сумерек… с лопатой… совсем не хрупкое… с красным лицом и боевитым ревом… Берсерки отдыхают! Главного я отоварила лопатой плашмя и с налету (звук был как от удара в медный таз), второму досталось с разворота и по инерции. Орать я не прекращала. Оралось почему-то басом. В общем, противник был деморализован, обезоружен и понес колоссальные потери в первые минуты боя. — Це ж мертвые с косами! — внезапно завопил тот, которому лопатой не досталось. Этот, видимо, приехал на стажировку из соседней державы. После чего противник отступил. В смысле, частично уполз, а частично понесся, сокрушая надгробия и деревья, куда-то в глубь погоста. — Еще б злого чечена вспомнили, — просипела я натруженным горлом и опустила лопату. Шмыгнула носом и повернулась к Климу, в смысле, Аиду: хорошо бы, он мог идти, не хватало еще на себе тащить… Клиент транспортировке и правда не подлежал, правда, уже в другом смысле. Клиент сидел на кладбищенской земельке и всхлипывал от смеха, вытирая что-то смутно-серебристое (кровь?) с лица. — Ам-мазонка, — различила я сквозь всхлипы. — Ип-полита рядом не валялась… Я с тихим рычанием сквозь зубы покачала лопатой, но это вызвало у и без того изрядно ушибленного божества только еще один приступ дурного смеха. — Ик… итьп… и теперь я знаю, зачем тебя мне послали… Ты… ты мой… ахр… ах-ха-ха, хранитель! Ну, своего он добился. Лопату я при этом известии уронила. А то было, было у меня сильное искушение…