По вере каждому

Мрачный. Великий. Могучий. Внушающий ужас. Богатый. — Если ты почитаешь древнегреческие источники, — немного гнусаво сказал от стола тот, к кому я подбирала эпитеты, — то заметишь, что это все про царство. Ко мне-то обычно относили только один эпитет — «Ужасный». Ну, а это, знаешь ли, можно по-разному трактовать. Разговор происходил в моей квартире и наутро. На позднее утро, если точнее. Поскольку из той задницы мира, куда нас занесло стараниями моего спутника, мы выбрались как раз ближе к утру. Перед этим активно петляя по сельской местности и вспугивая собак, влюбленные парочки и почему-то байкеров. Последние, кстати, оказались милосердными, подкинули до Питера, цокали языком и жалели Аида. Со стопроцентной уверенностью в том, что отделала его я. Было почему-то лестно. Ночь мы провели я — на диване, гость — в комнате, которая вообще-то была на ремонте и в которой стоял всякий хлам. Утром списать вчерашнее на «мневсеприснилось» не вышло, потому что на моей кухне обнаружился античный бог, насвистывающий сквозь зубы над туркой с кофе. Вид у представителя античности был уголовный: губы рассажены, на скуле свинцового оттенка плямба, один глаз прищурен особенно колоритно. — Думал, зуб высадили, — улыбнулись мне от плиты. – Не, повезло. Заживет, ихор схватывается быстро. Наверное, ихором называлось то самое серебрящееся, которое заляпало ему всю фуфайку. Принт на ней теперь смотрелся еще более оригинально. — Вообще, это даже забавно, какие прозвища тебе дают, когда становишься царем, — продолжил он, помахивая чайной ложечкой. Посейдона вот до царствования звали Жеребцом. Зевса — Кобелем, по сходной, правда, причине. У каждого, пока не сели на трон, было свое: Посейдон — буйный, краснобай, таран, Зевс — воин, стремительный, мудрец… — А у тебя? — Трус и вор, — сказал он так неожиданно, что я поперхнулась кофе. — Я не так сварил?! — Так… сварил… — выкашляла я, про себя поклявшись, что в жизни глотка не сделаю, пока он говорит. Во избежание таких вот смертоносных откровений. Бутерброд с колбасой поглядывал с тарелки почти умоляюще, но я смотрела на гостя. На худощавое лицо с отметинами и живыми глазами. Древними, как проклятущая пыль веков. — Аэды — любители приврать, — протянул гость с невеселым смешком. — И промолчать. Титан Крон получил пророчество о том, что его свергнет сын — это верно. А в разгар войны он получил второе пророчество. Не от Урана — от Мойр-прях. Они сказали, что его погубит страх. И Крон возликовал — потому что ничего не боялся. Зря он не догадался уточнить — чей страх… Глаза его были ясными, спокойными, он даже из своей кружки не забывал прихлебывать. От этого было еще страшнее. — …сколько себя помню. Может быть, трусами рождаются, не знаю. Для бессмертного это странно. Но я не шел в битвы. Не совался в песни. Не понимал войн. И был искусен разве что в воровстве и розыгрышах. А Гермий-то точно говорил, что у него уроки брал. Я не выдержала, вцепилась в бутерброд, просто чтобы было от чего нервно отрывать куски. — Ну, вот меня и не принимали в расчет, вряд ли Крон вообще помнил… А ведь нет ничего опаснее труса, кирие*. Он предаст. Он извернется и нанесет удар в спину. Он не смотрит на правила и законы. Есть трусость, при которой проигрывают жизнь. Есть трусость, при которой — выигрывают войны. Когда трусу становится достаточно страшно — никогда не знаешь, что придет ему в голову. Попросить у Циклопов шлем-невидимку. Посоветовать брату выпустить Гекатонхейров… похитить у отца единственное оружие. — Поднять из Тартара титана, заключить с ним договор, — продолжила я в тон, — построить временной котел, чтобы никто не ушел обиженный. Он одобрительно улыбнулся мне над столом. Только криво — наверное, из-за разбитых губ. Муха в тишине колотилась о стекло, как эпилептик в припадке. — Здорово, правда? Мы взяли за пример Элизиум. Вечное существование, вечное блаженство без конца и края. Герои, подвиги, всеобщее преклонение, как в любой книге мифов. Не нужно бежать в Египет. Не нужно второй Титаномахии. — Ты боялся этого? Когда поднимал Крона? — Я видел одну, — коротко ответил он. Пожал плечами, покачал кружкой. — Мне хватило. Крону тоже, как выяснилось. Он засмеялся, вполне себе радостно, и принялся деятельно намазывать бутерброд. — Когда я вытащил его из Тартара и объяснил, что к чему, он мне даже физиономию не набил за свой серп. Хлебнул колдовских зелий, принял нормальный облик и сходу: «Может, проще олимпийцев в Тартар засунуть, если хотим избежать войны? Ну, ладно, не всех… Только Зевса? Только Посейдона? Ну, хотя бы Геру, на нее же все жалуются… что ты там за ересь несешь насчет временного кольцевания? Нет, нужно создавать по типу Элизиума, только б с Геей еще договориться…» И обрисовал несколькими мазками. Олимпийский дворец — средоточие, стало быть, величия и славы. В комнате, полной хаоса чертежей, заседают двое, разговаривая трехэтажными терминами. Малюют схемы, пререкаются, через слово поминая то Ананку, то Тартар. Застывшая у дверей Афина трет лоб, прислушивается к этому непотребству, после чего просачивается обратно в коридор, бормоча: "Да я все равно тут ничего не понимаю"… — … она-то еще ничего, остальные годиков через пять хотели нас в Тартар упечь. Уже в компании друг с другом, понимаешь, чтобы только не слышать такого-то. Ну, — он развел руками, — мы все же рискнули, создали. Силу наш котел получал от средоточий власти. Гора Парнас… Пелион… старые алтари… осколки колесницы Гелиоса… — И эти ваши реликвии? Трезубец, копье, тирс? Перед моим носом наставительно покачали бутербродом. — Не гони, не Фаэтон. Сначала мы жили как прежде. Сколько-то. Ладно, долго. Много поколений смертных. Но время для нас течет иначе, мы не чувствуем его, раз уж мы его дети… — … и раз уж ты вытащил Крона из Тартара. — Это да, — ответ был невнятным из-за бутерброда. — Хотя он вообще и выходить не хотел. Знаю я вас, говорит. Столько веков всякую дрянь на голову кидаете: то Тифона, то преступников. Ну, правда, когда я ему малость обрисовал — так он как пробка на волю вылетел. Сначала толку от него не было: как глянул, что мы натворили во время своего правления — рванул в годовой запой, но вот потом… Гостенек притушил блеск в глазах. На моем лице отчетливо было написано: «Ударишься в воспоминания — будешь ударенным дополнительно. Кружкой». — Так вот, мы жили как прежде. Несколько интриг, мелкие войны, пиры, интриги, измены… — широкий жест, — дети от смертных, их подвиги. Скажи спасибо — до вас это не дошло, ваши куцые сборники мифологии были бы гораздо толще. Раз примерно в десять лет мы осматривали котел и замыкали его на все новые реликвии… хм, меняли батарейки, так проще? Под наш котел нужно было постоянно подкидывать новых дровишек. В ход шли реликвии — трезубец, копье, шлем, к которым мы привязывали «стенки». Средоточие памяти. Средоточие времени. К нам ничто не могло войти — и от нас ничего не могло выйти. — Да неужели? — хмуро сказала я в кофе. По моим понятиям, один рыжий халвожор и один русоволосый мозгожор под понятие «ничто» не попадали. — А… я? Я — случай особый, я ведь все-таки трус. Никогда не замечала что там, где смелый ударится о стенку, трус через нее просочится? Ну, вот я и… — Десять лет назад, — подсказала я. Если только мое инженерное чутье не врет, этот самый барьер времени был наиболее уязвим именно во время «смены батареек». — То есть, ты умудрился найти лазейку и смылся. Почему? Тип с такими хитрыми глазами просто не мог ее не найти. И сказать правду вот прямо сейчас он мне не сможет тоже. Аид нацелил на меня ложечку. — Когда тебя выберут богом подземного мира на вечность-другую — вспомни этот вопрос, ладно? А сейчас можешь для примера мифы вспомнить. Как там в ваших книжках — описывается моя вотчина? Ага ж, пресловутое мрачное царство. Пиры-герои-войны — это все-таки на поверхности… — Значит, тени стонут, Харон машет веслом, все невеселые… а, да, и там негде пускать камешки, — меня наградили милостивым покачиванием ложечкой. — И не жалко было? У тебя ж там была… не знаю, на Олимпе — родня… о, жена. А как ты… с женой-то? Ложечка на секунду остановила свое движение в кружке с кофе. Гость зажмурился, как от дурного воспоминания. — А что с женой? — голос у него остался вполне себе прежний. — С женой у меня было как со всеми. Мало что я ее украл, так еще я — это я. То есть, там Зевс, тут Посейдон — и вдруг… — Мда-а-а, — страдальчески выдавила я, ощутив весь трагизм этой семейной пары. — Значит, ты решил взглянуть, как там у смертных дела обстоят. И Гермий еще сказал, что ты… ну… — Уверовал, — радостно подсказали мне. — Это слово не нужно запикивать цензурой. Хотя если ты хочешь поговорить о словах, которые нужно запикивать… На данный момент меня больше интересовало, откуда он знает про цензуру. А, и еще — это у олимпийцев милая семейная традиция, истреблять продукты питания в моем доме? — …то обрисуй ими нашу ситуацию. Очень подойдет. Одно греческое выражение ты уже зна… Я малорадостно употребила оное выражение. Рука Аида замерла на полпути за третьим бутербродом. — Может, ты еще не понял, но я не знаю, что это за ситуация. Сначала ты говоришь, что Гермий соврал, потом тащишь на непонятное кладбище — кстати, где тебе бьют морду! — при этом с какой-то радости обзываешь меня своим хранителем, а я ни сном ни духом… — А, — сказал гостенек и хихикнул особенно жизнерадостно. — Просто уж очень силен был образ типа «Геракл нового времени. Женщина и с лопатой». На самом деле все просто. Судя по тому, что на Олимпе пропадают реликвии, кто-то собирается сломать наш с папочкой «котел». Пока что дела у них идут не особенно хорошо: думаю, «котел» всего лишь может пропустить бессмертного, с ограниченными силами и на очень короткий срок. — Ага. Поэтому Гермий со мной не пошел. Меня одарили активными кивками и энтузиазмом на лице – мол, можешь, когда захочешь! И кстати, когда этот подземный вор успел стыбрить из моей руки бутерброд?! — На кладбище ты пришел за шлемом, так? — я демонстративно сжала в кулак пустую ладонь. Аид в ответ продемонстрировал свои: девственно чистые. Не брал мол, ничего не брал… — У тебя что там, портал какой-нибудь? — Зачем портал, — спокойно откликнулся бывший бог. — Просто вещь хтоническая. Особого хранения требует. Вроде как колбаса у тебя в холодильнике — ты же не положишь ее на солнцепек? Вот и я — раз уж собрался ходить по храмам, оставил подземное в… ну, подземном месте. Там какое-то капище было в древние времена, еще до кладбища, вот шлем и не беспокоился. Ну да, ну да, не мог же он его на некрополе в Александро-Невской лавре оставить… — А шлем тебе, стало быть, как привычное средство… стоп. Ты что, смыться хотел?! Прямо с… кладбища? Под… под невидимостью?! То есть, а я осталась бы обсуждать с теми парнями достопримечательности столицы? — Нет! — мгновенно откликнулся Аид, и прозвучало так правдиво, что точно соврал. — В общем, наверное, я бы тебя тоже вытащил. Хотя где это видано, чтобы вдвоем, в обнимку, под шлемом и бегом через кладбище… Он замечтался над этой картиной, а я постаралась не откусить край кружки. И дышать очень, оооочень ровно… — Но шлем у тебя успели спереть. А потом подоспели… как там по-вашему? Смертные. — Придурки, — предложил свою версию Аид. — Думаю, под контролем кого-то из милой семейки. Ладно. Того из милой семейки, кто решил сломать «котел». Я же говорил — ограниченные способности. Но я не говорил — вовсе без способностей. В ладони у него будто из ниоткуда возник мой бутерброд. Гость с чисто греческой въедливостью проверил его на наличие сыра и колбасы и незамедлительно запустил в бутерброд зубы. Но я уже настроилась на вечную, очень в жизни помогающую мантру «Ничего-ничего, я все равно по жизни танк». Потому спросила медленно и очень четко отделяя одно слово от другого. — А теперь напрягись и сообщи мне настоящую причину, по которой за тобой охотится твоя семейка и тот, кто собирается сломать «котел». При последних моих словах его улыбка стала определенно какой-то странной. И, возможно, сулящей новые гадости. — Кирие, видишь ли… можно сколько угодно воровать жезлы, тирсы, копья. Это поможет ослабить «стенки». Даст выход на время. Кому-то одному. Может, нескольким. Но полностью сломать… чтобы полностью сломать нужен, так сказать, ключ. — …который ты, как понимаю, спер, когда хлопал дверью… — В общем, да. Он выглотал кофе и с надеждой воззрился в чашку. Потом как следует потянулся. — Ты довольна, кирие? Теперь-то, я надеюсь, ты полна решимости быть моим хранителем, а? Ага, как же. Вон, два крыла режутся. Нет, ну это ж сколько потраченного времени, а? И сессию пересдавать, и вообще… — А с чего бы? — поинтересовалась я в упор. — Я ведь так понимаю, амброзию я не получу? — Если Гермий не поклялся тебе Стиксом — то нет, — пожимая плечами, отозвался Аид. — Всегда требуй клятву Стиксом. Олимпийцы — жуткое жмотье. Когда я обустраивался в подземном мире — они мне даже посуды пожалели. Пришлось красть. До сих пор глаза своих подданных помню, когда… — Тогда зачем? — перебила я, нужно было срочно перебить его болтовню, потому что я очень не люблю, когда меня обманывают, или когда к горлу подкатывает знакомая горечь, или когда на моей кухне ошивается создание из античности, которое пытается втянуть меня в очередную аферу. — Из чистой моей к тебе симпатии? Из непонятных побуждений? Из любви к приключениям? — Последнее, конечно, тоже присутствует, но я-то подумал, что ты… знаешь, как христианка и высокопорядочный человек поможешь мне, так сказать… — Лезть в пекло без цели — звучит как замануха для лоха! — отрезала я, полная нежелания повторять ошибки героинь-попаданок. Аид, постучал по носу. Похлопал длинными ресницами, подбирая слова. Что-то вспомнил и непринужденно поинтересовался: — «Конец света» звучит получше?