Семинарист

Болен остановил мотоцикл возле серого двухэтажного здания: монолитная крыша и затенённые деревьями окна – оно вызывало ассоциацию с волчьим логовом в глубине леса, во внутренней обстановке которого чувствовался тот же агрессивный синтез цивилизованности и натуры. Болен бросил ключи и куртку на диване в гостиной и потянулся, как сытый зверь. Это был один из немногих вечеров в тишине, никаких дел, разговоров, игр, тел. Он плеснул виски в бокал и поднял его в символическом тосте. Бокал со звоном ударился о стеклянную рамку на стене. На фото был кто-то в пурпурном и черном. - Твое здоровье, Даниэль, - Болен, прищурившись, улыбнулся изображению. Скинул майку и поднялся к себе наверх. Выйдя из душа, Дитер отряхнулся, как большой только что искупавшийся кобель, и упал в кресло, нажав кнопку пульта. Плазма тихо зашипела, стеклянную тьму экрана наполнил голубой свет. Болен поднял с пола джинсы и пошарил по карманам в поисках сигарет. На ковер выпала тонкая эластичная резинка, которую сегодня мужчина стянул с волос мальчика и, не задумываясь, сунул в карман. Алая, как кровь… Блондин осторожно прикоснулся к ней кончиками пальцев, будто от прикосновения она могла раствориться в воздухе. Потом поднял и сжал в ладони. Поднес к губам и прикрыл глаза. Перед ним стоял образ Томаса. Волосы - просто роскошные! - рассыпались по плечам, ресницы были опущены, а влажные губы чуть приоткрыты. Только этого было достаточно, чтобы ниже пояса сладко заныло. Теперь не перед кем было держать лицо, и незачем сдерживать свои желания. Болен снова щелкнул пультом. На экране поплыли какие-то абстрактные символы и буквы, которые сложились в аббревиатуру компании, уже два десятка лет специализирующейся на очень специфическом видео. Зазвучала негромкая, но довольно ритмичная музыка, и Дитер снова прикрыл глаза. А эта ямочка чуть выше ключицы, над которой дрожит и бьется пульсом его жизнь… Там все уже просто сводило. Широкая ладонь скользнула между ног и обхватила каменный от возбуждения член. До слуха донесся чей-то стон, но блондин не стал открывать глаза. Ему хотелось думать, что это стон Томаса. Но какой же он неискушенный… И как же это заводит… Еще пара минут размышлений в таком ключе, заставили руку Дитера двигаться быстрее. Сквозь ресницы он видел, как на экране мелькают чьи-то тела, чьи-то запястья, скованные наручниками, как на чьей-то коже остаются следы от плети, как чьи-то губы охватывают чей-то член. Но это все только задавало направление. Там, под опущенными веками Болена эти образы трансформировались и сливались в один – это Томас. Томас покорно опускается на колени, не смея поднять глаза, касается губами головки члена. Это Томас стонет прикованный к кровати, вздрагивая от каждого удара. Это Томас, сходя с ума от желания, подставляет исхлестанную кнутом задницу, умоляя, чтобы его трахнули. И эти мольбы обращены к нему, к Дитеру. Это стало пиком. Мужчина глубоко хрипло застонал и зашелся в оргазме... Томас возвращался домой переполненный эмоциями. Что-то сломалось, что-то изменилось в нем за прошедший день. Том еще не мог понять хорошо это или плохо. Было немного страшно, как на большой высоте, и так же здорово. Полет. Точно, это состояние было похоже на ощущение полета. Как во сне. Неведомая мощная сила держит тебя, и сердце заходится. Но странно: чем ближе Том был к дому, тем больше его охватывала тревога. Он вдруг осознал, что чувствует себя, как приговоренный к заключению преступник, обреченно идущий в тюрьму. Полет и есть его преступление. И инквизитор уже вынес приговор – величественные и холодные стены храма. Навеки. Разве Том ангел, чтобы летать? Разве не гордыня просто думать так? Но как же это здорово – лететь на байке, прижимаясь к широкой спине… Слишком грешные мысли. И чем ближе к дому, тем сильнее чувство вины. Разве этого ждет от него отец? Отец, которого он должен благодарить за то, что он не отдал его в приют, вырастил и дал образование. Отец, готовящий сына к великому служению. Подходя к дверям, юноша уже не поднимал головы, не смотрел на темнеющее небо, как в начале своего пути. Его плечи поникли, и мыслей не осталось. Только сплошное, всепоглощающее чувство вины. - Том? - Да, папа… - Томас снял куртку и прошел в гостиную. - Я смотрю, у тебя появилось свободное время? – низкий холодный голос, от которого у Томаса с детства мурашки по коже. - Я просто зашел к Марко… Боже! Он еще и врет! - Я понял, что у тебя были очень важные дела, - отец был мастером сарказма. - Прости, я не думал, что так задержусь. …- Том едва шевелил губами. - Ты помнишь о том, что почитание отца – это свидетельство почитания Бога? Герберт, будто невзначай, поправил свой кожаный ремень. Томас вздрогнул. - Да, отец… - Я рад, - как четко в этом слышалась ирония. - К сожалению, на ужин ты опоздал, - старший Андерс едва улыбнулся, вероятно, довольный беседой и тем, что его сын отправится спать голодным. - Иди к себе. Должно быть, ты хочешь сегодня подольше позаниматься? - Конечно, папа… Томас сглотнул. Голос отца будто гипнотизировал, наполняя неясным извечным архаичным страхом. - Ступай…- Герберт поднял руку в повелевающем и как будто благословляющем жесте, и только после этого юноша посмел повернуться и выйти из гостиной. Оставшись наедине с самим собой, Томас бросил рюкзак под стол и сел на подоконник. С востока стремительно наползала густая тьма - над крышами домов клубились тёмные облака, изредка их пронзали яркие молнии, сопровождаемые раскатами грома, больше похожего на утробный рёв чудовища. Холодный ветер шевельнул густые пряди, и Томас закрыл глаза, подставив лицо надвигавшейся стихии. Воздух был пропитан запахом дождя и влажной зелени. Том выставил за окно руку. Холодные капли ударялись о тёплую ладонь и разлетались брызгами. Томасу казалось, что он прикасается к самой Свободе, к самому краю ее намокшего, изорванного на тысячах дорог плаща. К самому краю… Как мало ему стало неба в узком окне его комнаты! Как мало воздуха в ней! Совсем нечем дышать… А там, за окном, за стенами с детства знакомой тюрьмы, в которую Томас каждый вечер возвращался, не представляя, что может быть иначе, собиралась гроза. И в ярком свете молний, в самой середине небес, Том увидел черную тучу, походившую на расправившего крылья демона. И тьма, клубившаяся над ним, пугала, но еще она манила, притягивала. И вдруг в ее сердцевине вспыхнул свет, и молния порвала небо пополам. - Господи… Господи, как красиво… За свою короткую еще жизнь Томас выучил десятки молитв, он читал их сотни раз, но не одну не произносил так искренне. Будто кто-то позволил говорить ему своими словами, сняв давний суровый запрет. Этот Кто-то, или – Некто, или Ничто, как называли его гностики, был высоким белобрысым Дьяволом. Да-да, самым настоящим Дьяволом! Потому что только Дьявол может так смотреть – его взгляд сковывал, будто кольца древнего змея-искусителя, гипнотизировал, обдавал тело адским жаром до самых костей и делал свободным… Потому, что свобода – это отсутствие необходимости врать. Врать себе и окружающим. Под этим взглядом врать было невозможно, но правда была настолько шокирующей, что Том не готов был встретиться с ней лицом к лицу, поэтому и выдерживать этот взгляд долго не мог. И все-таки сейчас ему больше всего хотелось быть рядом с этим сероглазым Дьяволом, прижиматься к его широкой спине, летя на байке через ночь… Томас откинул голову и замер, ловя это сумасшедшее ощущение, вспоминая все его оттенки. Когда он открыл глаза, гроза уже утихла. За стеной закашлялся священник, и Томас вздрогнул. С детства знакомый звук отцовского кашля будто вернул его обратно в его маленький однообразный мир. И стало так тошно, что Том упал на постель, не раздеваясь, лишь бы не видеть и не слышать ничего вокруг. В ту ночь он не встал на полуночную молитву. Герберт Андерс вошел в его комнату без пяти полночь. В этой тюрьме запиралась только одна дверь: та, что отделяла ее от внешнего мира. Герберт должен был иметь возможность знать, что его сын делает каждую минуту времени. Герберт Андерс верил в Бога. Верил в иезуитские методы покаяния и наказания, но, как ни странно, больше всего проповедник верил в теорию наследственности. Мальчик весь в мать. Когда Герберт впервые взял его на руки, у проповедника возникло чувство абсолютной беспомощности. Оно ему не понравилось. Это маленькое существо было способно сделать его слабым. Герберт любил Хельгу, возможно, несколько своеобразно, но любил. Именно поэтому ревновал, закатывал скандалы и обвинял в легкомысленном поведении. Он всегда мечтал, что будет жить размеренной бюргерской жизнью с тихой покорной женой где-нибудь в деревне или маленьком городке. Жена родит ему детей, потом будут внуки… Для этого он пять лет учился на агронома в Берлине. Тогда его и угораздило влюбиться в Хельгу. Если честно, он сам не понимал, что она в нем нашла. Она была просто красавица, в нее влюблялись, кажется, все встречные. Он был обычным парнем, не хуже и не лучше других. Но ему пришлось ее добиваться. Сначала девушка отпускала в его адрес шуточки, потом стала позволять проводить себя домой, а потом… А потом они приняли внезапное, как многое в молодости, решение быть вместе. И тогда Герберт понял, что не будет ни размеренной жизни, ни тихой жены. У Хельги было такое количество знакомых и друзей, каких-то дел и занятий, не имеющих к нему, к Герберту, никакого отношения, что он начал чувствовать себя брошенным. Вместо того, чтобы жарить колбаски к семейному ужину, супруга могла провести вечер у какой-нибудь из своих подруг за игрой в карты, а вместо того, чтобы с утра заняться, например, уборкой, она бегала в парке. Кроме того, она училась на филолога и принимала участие во всех сходках своих однокурсников. Герберт не мог влиться в это движение, оно было чуждо ему. Сначала он уговаривал, потом начал требовать, а потом их жизнь превратилась в ад. И именно тогда им суждено было узнать, что от этого союза на свет появится ребенок. Хельга была потрясена. Герберт – почти счастлив. Господи, да! Это был шанс. Шанс все исправить. Теперь, когда она будет привязана к ребенку, она станет другой – домашней, тихой и, наконец, главное – только его. И он расслабился. Он немного ослабил хватку. Но, оставив ему сына, Хельга сбежала с этим бородатым не то ирландцем, не то цыганом. С тех пор Герберт не расслаблялся. Но когда он взял на руки своего сына, младенец зевнул, открыл глазки и посмотрел на отца. Это были ее глаза, такие же темные с голубыми белками, такие же глубокие – только совсем чистые. Этот детский взгляд был укором за что-то, и он делал Андерса старшего слабым. Мужчина вздрогнул, и чуть не уронил младенца. Едва совладав с собой, в ту минуту он поклялся, что любой, даже самой жестокой и тяжелой ценой, он сохранит в мальчике эту чистоту. Взгляд его глаз никогда не станет распутным, и никогда он не будет радоваться мирскими радостями. Своего сына, оставленного ему блудницей, он вырастит чистым и непорочным. Он спасет его душу. И еще он поклялся, что никогда больше не проявит слабости. Сейчас перед ним лежал уже взрослый сын. Спал, даже не думая молиться, хотя Герберт с детства привил ему эту привычку. Наверное, что-то снова пошло не так. Он что-то упустил. Очень хотелось разбудить мальчишку и заставить встать на молитву, но что-то подсказывало - это неправильно. Если отец-проповедник упустил какие-то моменты в воспитании, он должен узнать, что именно, а для этого нужно время. Надо понаблюдать за Томом, не увлекся ли он чем-нибудь непотребным. Ведь лекарство нужно назначать специально от каждой болезни. Проповедник не стал будить сына и уже собрался выходить, когда мальчик повернулся на спину и что-то простонал во сне. Герберт не разобрал, точно, но это все меньше ему нравилось. За завтраком отец мрачно молчал, иногда поворачиваясь к Тому и пристально глядя ему в лицо. - Что-то не так, папа? – под этим взглядом Томасу стало неуютно. - Тебе виднее, - отец любил отвечать неопределенно, чтобы Том сам искал причину его недовольства. - У меня все в порядке, - выдавил он. - Прекрасно. Долго вчера занимался? - До полуночи, - снова ложь. Если он чем и занимался до полуночи, так точно не богословием и риторикой. - А после молитвы? - Я лег с книгой… - Что ты читал? Череда вопросов слишком длинная. Отец явно подозревал сына в каком-то грехе. Но, вообще-то, разве это преступление – лечь раньше и не встать на молитву? Если даже отец бы и узнал… Да он знает! Эта мысль пронзила Тома, как разряд тока. Он знает, что не было ни ночных молитв, ни книг, он знает, что Томас врет. И самое ужасное: зная все это, он не спешит наказывать своего сына, а это значит, что он загонит его в угол и заставит признаться во лжи – вот тогда наказание будет страшным. Возможно, отец запретит Томасу выходить из дома и ездить в Гамбург. Так уже было однажды. Обычно, когда родители перегибают палку, дети убегают из дома, но Томасу некуда было бежать, поэтому он терпеливо переносил свои домашние аресты. В конце концов и дома, и в церкви, и в библиотеке – везде книги и… и беспросветная тоска. Но сейчас, сейчас все было иначе. Разозлить отца – значит, не видеть Дитера Бог знает сколько времени, а стало быть – это уже не ложь во спасение. - Папа, а как нужно понимать притчу о Блудном Сыне? - А как ты сам ее понимаешь? – Герберт прищурился. - Я думаю, это притча о том, что покаявшийся сын имеет право на прощение праведного отца… - Да, я соглашусь с тобой…- Герберт довольно кивнул, и Томас воспользовался этим моментом. - Я солгал тебе, папа.. Прости меня, вчера я уснул до полуночи.. Я не хотел тебя расстраивать, поэтому солгал… Том посмотрел отцу в глаза. И Герберт снова почувствовал себя беспомощным: только что он подтвердил, что покаявшийся сын заслуживает прощения. Он хотел поймать Томаса на лжи, но теперь вынужден простить его. Но замешательство проповедника длилось не долго. - Что ж, я рад, что ты способен к правде и покаянию, - Герберт поднялся из-за стола, Томас сделал то же самое. - Подойди ко мне… Детский страх боли всколыхнулся на секунду, но Том заставил его замолчать. Он подошел к отцу и тот, похлопал его по спине и поцеловал в лоб. - Я прощаю тебя, однако помни – покаяние дает тебе право на прощение, но возлагает на тебя обязанность не повторяться в своих грехах… Том выдохнул. Сработало. По крайней мере, его не запирают дома. Герберт смотрел вслед сыну, стоя у окна. Как он стал похож на нее… Так похож, что если бы не твердые моральные принципы, это сходство могло бы стать адским греховным искушением. И эти длинные волосы… Герберт терпеть их не мог, но отрезать рука так и не поднялась… Том шел к станции, размышляя о том, почему отец так легко простил его, почему сразу не сделал выговор, зачем заходил ночью в его комнату? Он подозревает нечто более тяжкое, чем нерадение в молитве. Юноша даже обернулся, будто ожидал увидеть отца, следящего за ним. Он затылком чувствовал его взгляд. Сейчас ни в коем случае нельзя потерять это зыбкое коварное доверие. Значит надо вернуться домой пораньше и действительно засесть за книги, чтобы отец не догадался, что в Гамбург Том ездит вовсе не в надежде получить больше знаний о Боге, а в надежде встретиться с самим Дьяволом. Подъезжая к Гамбургу, Томас заметил, что утренние облака расползлись по горизонту, и теперь солнце золотило зеленую траву на лугах и верхушки дальнего леса. Тяжесть на сердце будто разошлась вместе с облаками, чем дальше Томас был от дома, тем легче ему было дышать. На вокзале он сверился с расписанием и прикинул, во сколько должен вернуться, чтобы успеть к вечернему поезду в Кобленц. Проходя через торговый центр, Том обратил внимание на маленький магазин, как гласила вывеска – «необычных подарков». Ему бросилась в глаза большая застекленная рамка, внутри которой на бордовом бархате была распята огромная белая бабочка, с циркониевой головкой булавки вместо сердца, (если бы у бабочек сердце было в груди, как у людей). Что-то привлекло молодого человека в этой композиции. Возможно ослепительная белизна крыльев, возможно сверкание камешка, так ярко выделяющихся на темном неровном бархате, фактурой и цветом, напоминающим кровавую адскую лаву. Томас вздрогнул, передернул плечами и отвернулся от витрины. Ни с того ни с сего юноше вспомнился святой Себастьян, а за ним ощущение, испытанное когда-то во сне, когда Том сам был распят стрелами, как эта большая бабочка. Оно возвращалось к нему не так давно. Он чувствовал нечто подобное под взглядом Болена.