Семинарист

И снова, чем ближе к дому, тем тяжелее: будто воздух становится гуще и кровь не хочет бежать по венам. Но сейчас эти ощущения в десять раз сильнее обычного, потому что такого Томас не позволял себе никогда. Голгофа, - Том вспомнил о крестном пути Христа. На секунду вспыхнула полная гордыни мысль, что сейчас он сам повторяет этот путь, и кто знает, как оно там было, ведь Его на смерть тоже послал Отец… Мысль поразительная, не каноничная до богохульства. Том почти почувствовал, как от лица отхлынула кровь, и в тот же момент стало холодно. Пальцы не слушались. Пытаясь попасть в замок, Томас дважды выронил ключи. А потом будто чья-то ледяная ладонь легла на затылок и затащила внутрь. Дверь захлопнулась, как крышка гроба. Странно, но дрожь тут же унялась. Со смирением обреченного, Том направился в отцовский кабинет. Отец сидел в кресле. Его лицо застыло, как каменная маска, черты заострились, и на секунду Тому показалось, что он не живой. Мальчик вздрогнул. Отец смотрел прямо перед собой, а потом медленно повернул голову, и его взгляд остановился на сыне. Под этим взглядом Томас чувствовал себя, как под дулом пистолета. - Где ты был? Слова тяжело, как камни, падали в тишину. Врать было бессмысленно, сказать правду – невозможно. - У друга, - тихо ответил Том, как загипнотизированный, глядя в суровые глаза отца. Герберт поднялся, медленно обогнул широкий письменный стол и подошел к сыну. На секунду он склонился к его плечу и, едва заметно, но абсолютно по-звериному, потянул носом. - Алкоголь? Табак? Я вижу у тебя хорошие друзья, Том. Томас хотел, чтобы это быстрее закончилось, неважно как, только быстрее. Это было невыносимо – ждать наказания. Это было хуже самого наказания. Но Андерсу-старшему нравилось растягивать пытку. - Сейчас ты пойдешь в душ и смоешь с себя всю эту дрянь, а потом мы продолжим. Отец пошел за ним в комнату. Всё. Пока Томас будет в душе, он перевернет все его вещи. Он всегда так делает, если что-то в поведении сына вызывает подозрения, и сегодняшний беспрецедентный случай дал ему повод. Но если раньше он не находил ничего, кроме книг и записей, то теперь среди вещей сына он мог найти, например, мобильный телефон или Библию с номером Дитера, и тогда… Том боялся даже додумать эту мысль. Когда Томас уже открывал дверь своей комнаты, вдруг раздался телефонный звонок. Отец остановился. Еще звонок. - Я сейчас вернусь. Господи, спасибо! Несколько жалких минут, чтобы отключить мобильник (не дай Бог, зазвонит), кинуться на кровать, сунуть руку между покрывалом и стеной, отогнуть плинтус и оставить это сокровище в выемке между кирпичами, и туда же рядом книгу. Это было единственное в доме место, где можно было что-то скрыть от отцовских глаз. Как-то раз Томас прятал там Энциклопедию Античной Скульптуры, которую дал ему полистать Марко. Отец считал, что античная языческая культура – разврат и словоблудие, поэтому от него приходилось скрывать даже столь невинные книги. Том поднялся, поправил покрывало и небрежно бросил на него рюкзак. Отец остановился в дверном проеме. Том замер. - Чего ты ждешь? Иди в душ. Мальчик уже сделал пару шагов, когда отец остановил его. - Стой. Сначала разденься. Да, конечно, ведь нужно вывернуть все карманы. Неожиданно для себя Том почувствовал… злость. Да, это была настоящая злость, смешанная с подавляющим страхом, но все-таки настоящая. Он повернулся к отцу и вдруг вспомнил, как накануне ночью на столе танцевала женщина, как грациозно она двигалась, освобождаясь от одежды. Ему захотелось сделать назло. В нем не было еще смелости ослушаться отца, но выполнить этот приказ, в котором Томас услышал что-то непристойное, так, чтобы было назло, он мог. Он повернулся к отцу лицом, стащил футболку и бросил ее на кровать, потом наклонился, по-кошачьи выгнув спину, и развязал шнурки на кроссовках. Выпрямился и, совершенно неприлично двинув бедрами вперед, расстегнул джинсы. С тем же каменным лицом Герберт смотрел на сына, но в глазах его все больше разгорался не то праведный гнев, не то преступное желание убить мальчишку на месте. И еще что-то было во взгляде, Том не знал этому названия, но именно оно пугало больше всего. Мальчик понимал, что играет с огнем, но не мог остановиться. Когда он потянул вниз резинку трусов, Герберт вздрогнул, каменную маску на его лице сменила гримаса презрения. - Это тоже снять? – Томас сам не понял, как у него это вырвалось. - Вон с глаз моих, дрянь! Окрик отца, будто заклинание, вывел Тома из странного несвойственного ему состояния. Страх снова накрыл волной. Когда Том прикрыл за собой дверь в душ, Герберт подошел к его постели и действительно тщательно проверил карманы джинсов, пролистал страницы книг. Ничего обличающего сына в каких-либо грехах он не нашел, но запах алкоголя и табака не давал ему покоя. Где и с кем, а главное для чего, шлялся его сын? К этому букету примешивались еще какие-то оттенки, очень похожие на парфюм и… похоть. Неужели все усилия были напрасны, неужели блудная кровь матери, бегущая по венам сына, сильнее слова отца и Слова Божьего? Волна гнева поднялась и затуманила разум. Дверь распахнулась, и в зеркальном отражении за своим плечом Том увидел лицо отца. Он окинул взглядом фигуру сына и прикрыл глаза, будто удерживаясь из последних сил от какого-то страшного непоправимого поступка. Том поспешно намотал на бедра полотенце. - Пошли. - Может, я оденусь? Отец ответил таким взглядом, что Томас пожалел, что спросил. Он покорно вошел в кабинет вслед за отцом. С мокрых волос на плечи и спину падали капли воды. В доме всегда было холодно, и сейчас Том особенно это чувствовал. - Значит так ты используешь свободу, которую тебе дали, чтобы ты мог полноценно готовиться к семинарии? Так ценишь мое доверие? - Так получилось… - нужно было хоть что-то ответить, просто, чтобы развязка настала быстрее. - Что ж. Мое терпение велико, но не безгранично. Слов уже не достаточно. Герберт толкнул едва заметную дверь в стене кабинета. Томас никогда не задавался вопросом, что за ней. Ему казалось там что-то вроде кладовки. Дом был старый, Бог его знает, для чего раньше так строили? Том не мог знать, что последним человеком, не считая отца, эту комнату посещала его мать. Прошедшая ночь стала для Герберта серьезным испытанием, в частности для его нервной системы. Его мальчик не искушенный и не испорченный, потерялся где-то там, в порочном, пугающем и жестоком мире. Возможно, Герберт был плохим отцом, но он им все-таки был. А если кто-то там причинит Томасу вред? Герр Андерс делал все, чтобы стены церкви скрыли его сына от мирских опасностей и соблазнов, но неблагодарный мальчишка не ценил и не понимал такой заботы. Да, Герберт сам оставлял за собой право наказывать, но никогда не позволил бы сделать это другим. Может быть, поэтому он и не отправил мальчика в детский приют. Том должен принадлежать ему со всеми своими заблуждениями и недостатками. Он его отец и это его миссия – очистить сердце сына и привести его к Богу. Он ревнитель его целомудрия, он страж его невинности. И беспокойство за сына отступило под натиском застилавшей глаза ревности. Ревности к миру, в который так рвался Томас. Он уже пытался лгать отцу, уже оставался как-то ночевать в Гамбурге у этого парня художника. И как этот старый итальяшка уговорил тогда его, Герберта, такое позволить? И потом это позднее возвращение домой… Андерс понимал: если с мальчиком и впрямь что-то случится, он никогда не простит себе, что отпустил его туда. Но если он вернется и выяснится, что он сделал это по своей воле… как когда-то по своей воле ушла она… Герберт налил себе крепкой горькой настойки – единственный алкогольный напиток, который он позволял себе кроме церковного вина, и то в самых крайних случаях. Успокоить нервы. Эти воспоминания слишком болезненны. Из ящика стола мужчина достал ключик и долго рассматривал, вертя в пальцах. Много лет он не прикасался к нему: с тех пор, как он понял, что Хельга никогда не любила его, что их брак был результатом его настойчивости и ее легкомыслия. В тот день, когда он это осознал, он привел ее сюда и открыл этим маленьким ключиком дверь. Открыл пропасть, в которую полетели их жизни и жизнь их сына. Герберт поднялся и подошел к двери за спинкой кресла, между книжных полок. Она так искусно была врезана в деревянные панели, которыми были обиты стены кабинета, что оставалась почти незаметной. Он отпер дверь и шагнул в темноту. Пара шагов – с двух сторон только толстые стены, образуют подобие коридора. Тут внизу справа выключатель. Лампа работает. А что ей сделается, ее не включали только почти двадцать лет. Все, как в тот день. Почти все. Там в углу тогда еще лежала цепь. Теперь ее не было. Герберт выбросил ее, боясь разоблачения. Но никто не попытался его разоблачать. Как она выбралась тогда? Точно какие-то цыганские штучки. Это все потому, что он оставил свободными руки. В этот раз он не допустит этой ошибки. Герберт вернулся в кабинет, снова порылся в ящике стола и достал пару наручников. Они достались ему по оплошности одного из полицейских, которые приезжали в ту ночь, когда сгорела машина. В это раз никто никуда не сбежит. - Иди за мной. Щелкнул выключатель, и одинокая лампочка под высоким потолком осветила комнату. Стены из шершавого грубого кирпича, холодный каменный пол. В углу в полутора метрах от пола в стену был вбит черный чугунный «костыль», а на нем висела пара наручников. - Я думал, мне никогда это не пригодится, но ты не оставляешь мне выбора. Томас похолодел. Сердце забилось быстро-быстро. Это что – для него? Это так отец добивается от него чистых помыслов? Или так он добивается чего-то другого? Быть может, безоговорочного подчинения?.. - Отец… - Не смей оправдываться! Это меньшее, чего ты заслуживаешь. Герберт крепкой рукой ухватил сына за волосы на затылке и заставил опуститься на колени в том самом углу. - Ты останешься здесь до утра, - говорил отец, застегивая браслеты на запястьях сына. Ярость уступила место уверенности инквизитора. - И если в тебе не прибавится покорности, останешься дольше. Вот так. Такое положение идеально для искренней молитвы и покаяния. Да, теперь Герберт был почти удовлетворен. Теперь все под контролем. Он выполнит свой долг, он передаст сына в лоно церкви чистым и непорочным, даже такой ценой. Лампа погасла, дверь захлопнулась, и Томас почувствовал себя запертым в склепе. Сырой запах кирпича, холод камня под коленями, почти никакой возможности двигаться. До утра он был похоронен здесь заживо. Разве Ад место наказания грешников? Томас спускался в Ад прошлой ночью, и ему было там хорошо, но за все надо платить, и вот его расплата. Молиться? Нет. Томас прекрасно понимал, что Дьявол поставил на нём свою печать и никакие молитвы не отгонят демона. Том не хотел, чтобы он уходил. Стоя на коленях на жестком камне, обдирая локти о шершавый кирпич, он наслаждался тем, что ему осталось – своим вынужденным одиночеством. Он вспоминал утро прошедшего дня. Будто столетие прошло с тех пор, но он так явно помнил каждую минуту. Пробуждение, горечь на языке, и Дитер так близко. И это его движение… Сейчас, когда все уже случилось, страх отступил, и Томас вдруг осознал, что оно значило. Блондин хотел его поцеловать. Точно хотел. Никто никогда не пытался делать это раньше, но теперь Том был уверен, что Болен хотел именно этого. «Боже, я не умею…» Это было ужасно. Еще ужаснее того, что происходило сейчас. И ведь Марко что-то такое говорил… что он безбашенный, что у него девки… и не только... Боже мой, не только?! И та девица в баре… «Не теряй голову…» Только сейчас Том осознал, для чего он может быть нужен Болену. Это пугало, от этого становилось стыдно, и самое ужасное – это хотелось попробовать. Время остановилось. Томас не знал, сколько прошло минут или часов, прежде чем он почувствовал, как затекли ноги и руки. Он вывернулся в наручниках и прижался спиной к стене. Полотенце соскользнуло с бедер и упало на пол. Ну, во всяком случае, можно было не сидеть прямо на ледяном полу. Запястья онемели, но освободиться от наручников Томас не мог. Зато теперь он мог вытянуть ноги. Кровь бросилась к икрам, и под кожей зажгло. Том зашипел сквозь зубы от этих болезненных ощущений. Господи, ну за что ему это? Что он сделал такого, за что отец так унизительно и так сурово наказывает его? И тут внезапно в памяти вспыхнул образ святого Себастьяна. А что он сделал плохого, чтобы подвергнуться таким страданиям? Почему Бог-Отец так неоправданно жесток к последователям своего Сына? Томас вспомнил сон, в котором видел себя на месте святого, пронзенного стрелами. Сейчас в кромешной темноте потайной комнаты, он пытался воспроизвести те ощущения. Руки, сомкнутые над головой, как там – во сне. Волны обжигающей боли вместе с кровью разливаются по телу. Он полностью открыт, только тьма скрывает его наготу от него самого. Шершавый сырой кирпич впивается в спину. И можно представить, как истекают кровью раны, от вонзившихся стрел. Томас все глубже погружался в эти противоречивые ощущения. Его состояние было близко к какому-то трансу, и тогда он почувствовал, как ниже пояса стало горячо и тяжело. Мальчик с ужасом осознал, что его беспомощное, унизительное положение возбуждает его. Ему хватило гордыни представить себя святым, и постыдная похоть стала наказанием за гордыню. Но самым мерзким было то, что это его собственный отец был причиной этих переживаний. Томаса замутило. Зачем ему эта комната? Где он взял наручники? Почему его наказания всегда отдают чем-то непристойным? Но, даже осознавая все это, Том не мог избавиться от возбуждения. А если бы это был не отец? Если бы наручники на его запястьях были застегнуты другой рукой? Что если бы сейчас его видел Дитер… Стыд поднялся горячей волной, но он только укрепил желание. Желание чего? Томас боялся это сформулировать, но его воображение подбрасывало ему один образ за другим, и Том застонал, двигая бедрами, пытаясь освободиться от напряжения. Но ничего не получалось. Наверное, уже наступило утро, когда измотанный своими переживаниями, он уснул, опершись спиной о стену. Но и сон не принес успокоения. В сновидении он снова чувствовал себя привязанным к дереву святым, только теперь он видел смутный образ своего палача – черты, как в тумане, но Том разглядел и запомнил, что стоявший напротив мужчина был блондином.