Семинарист

Пробуждение было болезненным. Том открыл глаза, но ничего не изменилось – он всё ещё пребывал в абсолютной темноте, сидя на холодном полу. Томас застонал, отрываясь от шершавой стены. Он сменил позу, чтобы дать отдых затёкшей спине. Руки занемели, а плечи пронзала ноющая, тупая боль, отдаваясь монотонным пульсом у основания затылка. Интересно, который сейчас час? Том снова пошевелился, и удерживавшие его наручники тихо звякнули о чугунный поручень. Лязгнул дверной замок и мгновением позже Томаса ослепил яркий свет. Рядом с ним стоял отец, облачённый в свой костюм для богослужений. Сейчас он поедет в свою церковь читать проповедь о добродетелях, которые ему самому чужды. - Прикройся, – отец носком начищенного ботинка брезгливо накинул край полотенца на бёдра Тома. – Разве я разрешал тебе менять позу? Почему ты не на коленях? - У меня занемели ноги, отец, - тихо ответил Томас и облизал пересохшие губы. Он посмотрел на священника снизу вверх. - Ты молился? Конечно же, нет. За всю ночь Томас не произнёс ни единой молитвы. Разве молитва разомкнула бы оковы на его руках? Или согрела бы его? Но он готов был сказать что угодно, лишь бы выйти отсюда. - Да, - солгал он и опустил голову. Пряди упали на лицо. – Я молился, отец, пока у меня не кончились силы. Прости меня, я заставил тебя волноваться. - Хорошо, - священник громадой возвышался над Томасом. Герберт не услышал покорности в его голосе, но услышал страх, этого было достаточно, мальчишка не зря провел тут ночь. Священник расстегнул наручники. Свободные руки Тома безвольно упали на бёдра. Юноша сжал зубы, чтобы не застонать, когда кровь хлынула к онемевшим пальцам, вызывая жжение и боль. - Поднимайся, - Том встал и прислонился к стене. Он обмотал бёдра полотенцем, глядя в пол. Унижение и стыд перемешивались со злостью и страхом. - Иди в свою комнату, – слово упало в пустоту, как камень. Том послушно кивнул. – Сегодня ты из дома не выйдешь. Священник ушёл и запер входную дверь. Томас прислушался к тишине. Это закончилось. Существовало ли в арсенале Герберта Андерса что-нибудь ещё более позорное? И как теперь жить, зная, что родной отец способен на подобное? Том сглотнул, вспомнив выражение его глаз. В них не было отцовской любви, только презрение и что-то ещё, что напугало Томаса до дрожи. Эти презрительные и пугающие взгляды, будто оставили следы на теле, и их хотелось смыть. Том стоял под душем, как вчера вечером, перед тем, как он вошел в ту комнату, но теперь он сам был другим. Праведники после боли и унижений попадали в Рай, а Томас попал в тюрьму. Может, он не достаточно страдал для Рая? Может быть. А может быть, его просто обманули? Но он не хотел, что бы отец был его палачом, не хотел до отвращения. Его не пугала боль, прошедшей ночью он поймал себя на том, что способен находить наслаждение в самом унижении, но от мысли, что это сделал с ним отец, Томаса тошнило. Он попытался отстраниться, не думать и сосредоточил внимание на своих ощущениях. Вода успокаивала, очищала, и еще было немного больно, когда теплые струи скользили по спине там, где кожа терлась о неровный кирпич. В маленьких едва заметных, но сильно саднящих ранках, начинала пульсировать покалывающая боль. И это нравилось Томасу больше всего. Жаль, что в том положении, в котором он провел ночь, нельзя было прижаться к стене грудью. Сейчас бы он мог почувствовать почти то же самое, что чувствовал во сне. Эти мысли кружили голову, возбуждали, дразнили воображение. Том прикрыл глаза, и ему уже казалось, что он чувствует запах хвои, чувствует тепло дерева израненной спиной. И еще он чувствует взгляд. Хищный, голодный взгляд своего палача. Том не может его видеть, его виски стягивает повязка, закрывающая глаза, но он чувствует, как тот смотрит. Его взгляд обжигает, и Томас уже весь горит. Он будто знает, что стоит произнести имя, и пытка закончится. Но он не смеет его произнести, потому что тогда все рухнет. Все, что еще оставалось. Том открыл глаза, выключил воду, набросил полотенце на бедра и вышел из душа. Адский жар он остужал, прижавшись к холодной стене и глядя в окно. По небу медленно плыли свинцовые дождевые облака, они шли низко над землей, но не разрешались дождем. От этого начинала болеть голова. Белая кирха на фоне свинцового неба смотрелась жутковато, как какое-то знамение или предупреждение. В доме стало душно. Так бывает перед грозой. Но ни грома, ни молний не было в тяжелых облаках. Том распахнул окно. Дул легкий ветер, и, если протянуть руку, его можно было потрогать, но он не залетал в душную комнату. Никогда еще за все время, что Томас был заточен в отцовском доме, ему так не хотелось сбежать отсюда, как сейчас. Даже воздух здесь был густым и тяжелым. Хотелось туда, хотелось дышать этим ветром, хотелось дальше, на вокзал, в Гамбург… к Дитеру… Томас оделся, расчесал еще влажные волосы и достал из своей сокровищницы Библию и мобильник. Он включил телефон и тут же получил сообщение о том, что Болен звонил ночью около полуночи. Том раскрыл книгу и провел пальцами по написанным рукой Дитера цифрам. - Глава двадцать три… Глава Апокалипсиса, которую Томасу еще только предстояло прочесть. Он убрал книгу обратно, достал из-под кирпича несколько купюр, которые отложил как-то на поездку в Рим. Он очень хотел увидеть Вечный Город. Сейчас они были как нельзя кстати. Том колебался – стоит ли звонить Болену? На память пришел разговор, услышанный в баре. У него к слабым – слабость… Что за хрень – лезть в частную жизнь… До сих пор в сети найти можно… Он должен знать, что там произошло между Дитером и сыном какого-то посла. Он должен это увидеть. Осталось только придумать, как выйти из дома. Отец будет не раньше шести. Можно успеть. Бороться с дверным замком было бесполезно. Том вернулся в свою комнату и выглянул в распахнутое окно. Совсем рядом с ним висела пожарная лестница. Если крепко держаться за оконную раму, то легко дотянуться. Проблема была только в том, что даже на незначительной высоте у Томаса начиналось головокружение. Сердце бешено забилось. - Боже, что я делаю… Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. И только тогда Том заметил следы от наручников на запястьях. Не хватало еще, чтобы кто-то это увидел. Мальчик быстро надел потертую джинсовку с длинным рукавом поверх свободной черной футболки и встал на подоконник. А если он сорвется? Если он разобьется или еще хуже - никогда больше не сможет ходить? Но разве жизнь, которую он ведет, многим лучше? И карниз на уровне второго этажа – разве высота, по сравнению с пропастью неизвестности и страха, над которой зависла душа Томаса? Ему нужны были ответы. Юноша вцепился в оконную раму и сделал шаг. Карниз узкий. Не смотреть вниз. Он поднял глаза к небу. - Господи, помоги мне… Это звучало, как богохульство – он просил Бога помочь ему нарушить волю отца, но небо не разверзлось в ответ серным дождем. Оно было спокойным ровным и серым, и на его фоне выделялись черные перильца пожарной лестницы. Томас отпустил раму, еще один шаг, прижимаясь к стене… Есть! Он крепко сжал металлический поручень и на минуту зажмурился, переводя дыхание. Теперь нащупать ногой перекладину. Вот так… Другой… Не смотреть вниз. Лестница заканчивалась метрах в двух от земли. Держась за последнюю перекладину, Том спрыгнул. Посмотрев вверх, Томас не хотел даже думать, что обратно придется возвращаться тем же путем. Дворами он вышел на параллельную улицу и направился в сторону библиотеки. В медиа-зале он оплатил двухчасовой абонемент и занял самый дальний компьютер. На запрос «Дитер Болен скандал» поисковая система выдала сотни ссылок, но большинство из них никуда не вели. Том терпеливо листал страницы. Где-то ведь наверняка хоть что-то осталось. И вот, на кое-как слепленном сайте, с жутким шрифтом и прыгающей рекламой он нашел то, что искал. Статья, снабженная ссылкой, гласила: «Дитер Болен, скандально известный автогонщик, бывший бойфренд модели … стал героем видео, облетевшего весь интернет. На сей раз скандал разразился вокруг сына бельгийского посла Даниэля Леграна. В его апартаментах на …-штрассе, была установлена видеокамера. Прежде, чем личности злоумышленников, поправших закон о неприкосновенности частной жизни, были установлены, заснятый ими ролик уже бил все рейтинги просмотров в Бельгии и Германии. На видео запечатлен визит Болена в апартаменты Леграна». Том с замиранием сердца, нажал на ссылку под текстом. Ссылка была мертвой. Томас изменил запрос в поисковике: «Болен Легран скандал видео». Теперь ссылок высыпалось меньше, многие из них так же были «битыми», а некоторые вели на такие сайты, что Томас был вынужден поспешно закрывать окна браузера, боясь даже посмотреть на то, что там было изображено. Раза с двадцатого ему удалось выйти на страницу, снабженную видео в формате флэш. Том надел наушники и сделал погромче. Ему был важен каждый звук, каждый кадр. Сначала темнота, шипение, потом эту темноту будто перематывают вперед – в углу экрана таймер стремительно отсчитывает минуты, уже часы… и вот зажигается свет, неяркий, в нишах стен. Он освещает комнату, выхватывает из полумрака широкую постель. Сын посла, юный Даниэль Легран в чем-то красном, текучем, в пол, спиной вперед входит в спальню (потому что это действительно спальня), держа за руку широкоплечего блондина в кожаной куртке. Рейсер останавливается у постели, и юноша виснет у него на шее. А потом Дитер что-то шепчет ему на ухо, так тихо, что Томас не может разобрать, и Даниэль отпускает его, отступает на шаг и опускает голову. - Разденься… - Болен сам снимает куртку и бросает ее на постель. Едва уловимое движение и алый шелк падает к ногам Даниэля. Господи, как же они похожи! Дитер через голову стаскивает майку, и мальчик, стоящий перед ним стонет. И Томас сам едва держится, чтобы не застонать. Там в кадре блондин подходит к Даниэлю, берет его за подбородок и целует в губы, а потом хрипло шепчет: - На колени… Томас не верит. Он это сказал? Пауза. Назад. Снова поцелуй и… Да, он говорит именно это, и сын бельгийского посла опускается на колени перед ним. По дороге Том прихватил бутылку холодной воды. Это было очень кстати. Он нажал на паузу и сделал большой глоток. Вылил немного на ладонь и провел по лицу. От напряжения было больно дышать, будто стрелы впивались под ребра. Но он должен был досмотреть до конца. Болен расстегивает ширинку, и мальчик.. О, нет! Запись некачественная, постоянно идут какие-то шумы, но Томас хорошо различил, чем был занят рот Даниэля. Дитер направлял его своей рукой, на его лице читалось наслаждение, но в нем было что-то жесткое, он все держал под контролем. И Томас поймал себя на мысли, что ему хотелось бы увидеть, как Болен теряет контроль над собой… Через некоторое время Дитер напрягся, запрокинул голову и тихо застонал, а потом заставил Даниэля подняться и, снова поцеловав в губы, бросил его на постель. Мальчик тут же выгнулся, так развратно, так соблазнительно. Болен вытянул из шлевок ремень и щелкнул им в воздухе, сложив пополам. Юноша на постели вздрогнул. И Томас вздрогнул от этого звука. Он пугал и возбуждал одновременно… Внезапно несколько секунд темноты, и снова свет. Даниэль лежит на постели лицом вниз. Его плечи вздрагивают. Болен рядом. Он гладит его спину, порозовевшие ягодицы, а потом вздергивает на колени и… На это невыносимо смотреть, но Томас не может оторваться. И вот Даниэль уже стонет, прогибаясь в пояснице, отвечая движением бедер на каждое движение Дитера в нем. - Молодой человек, с вами все в порядке? Томас вздрогнул и поспешно остановил ролик, поднимая глаза. По ту сторону монитора стояла девушка администратор. На ее лице читалось неподдельное беспокойство. - Да, все хорошо…- потеряно ответил Томас. - У вас еще полчаса, - было видно, что она усомнилась в том, что посетитель адекватно оценивает свое состояние. - Спасибо… Но еще полчаса он бы просто не выдержал. Не выдержал бы жжения в груди и тяжести ниже пояса, не выдержал бы стыда за свои страхи и желания. Томас очистил историю просмотров, будто скрывая следы чего-то преступного или позорного, и вышел из зала. В вестибюле, проходя мимо зеркала, он вдруг понял, чем была обеспокоена сотрудница библиотеки. Томас был бледен, как полотно, и взгляд был какой-то потерянный. Выйдя на улицу Том заметил, что воздух стал густым и вязким, как вата. Звуки – глуше. Тело слушалось с трудом. Юношу качнуло в сторону. Он все еще слышал где-то там внутри себя долгие стоны в ответ на короткие приказы. Ему казалось, что даже камни мостовой видят его мысли – грязные, грешные. Что ему с этим делать? Куда идти? Господи, хоть какой-то знак… И тут он одновременно услышал звон колоколов и звонок мобильного телефона в нагрудном кармане куртки. В местной церкви начиналась вечерняя месса, а у него под сердцем, исходя сумасшедшим гитарным соло, бился звонок Дитера. Том не мог сдвинуться с места, пока телефон не умолк. Потом достал его, подержал на ладони и отключил. Не думать. Ни о чем не думать сейчас. Чистый колокольный звон заливал всю улицу, и ноги сами понесли Томаса к величественной готической церкви, гораздо больше той, где служил его отец. Прихожан было немного. Когда Томас вошел под неф, месса уже началась. Надо исповедаться, тогда станет легче. Том уже направился к резной дверце исповедальни, но вдруг его будто парализовало. Он остановился, не в силах сделать даже шаг. Что и кому будет он рассказывать на исповеди, сидя в нелепом деревянном шкафу? Он будет говорить с таким же человеком, у которого, на самом деле, могут быть грехи и пороки намного тяжелее тех, в которых винил себя Томас. Он будет говорить ему о том, что его плоть совершенно определенно реагирует на мужчину, а его мысли вьются вокруг ремней и наручников? Томас согласился бы стать немым, только бы не произносить это вслух. Нет. Священник не тот собеседник, который нужен ему сегодня. Он хочет говорить с Ним без посредников. Что делают здесь все эти люди? Зачем они пришли сюда? В лучшем случае они просто ничего не понимают, в худшем – лицемерят. А ему так нужно поговорить с Ним. Святой отец вышел из исповедальни и взошел на алтарь. Сейчас облатки из пресного теста будут превращать в Его тело и есть. Томас ужаснулся этой мысли. Какой-то духовный символический каннибализм. Том проскользнул в дверь исповедальни. Нужно было дождаться, когда церковь опустеет. После мессы все разошлись быстро, чтобы успеть домой до того, как начнется дождь, нависший над городом черной тучей. Погасили свет в огромных люстрах. Одна из сестер собрала цветы у статуи Богоматери, чтобы утром поставить перед ней свежие. Том подождал еще немного. Все стихло. Он вышел, прикрыв за собой резную дверь. Было темно, будто за окнами уже глубокая ночь. Церковь казалась огромной. Том слышал эхо собственного дыхания. Единственным источником света было распятие над алтарем. Подсветку не выключали даже ночью. Томас двинулся по проходу между скамьями, приближаясь к нему, и остановился на линии розы. Господи, слышишь ли Ты меня? Мне страшно, Господи… Защити меня от меня самого…Я возгордился, Господи, я подумал, что могу быть мучеником, и Ты отступился от меня… И Дьявол пришел за душой моей… Защити меня, Господи… Теперь, когда я открыл ему все двери, когда ему осталось только протянуть руку… Руку. Томас четко вспомнил свои ощущения от прикосновения этой руки. Сильной, жесткой, неумолимой. Этой рукой Дьявол плеснул в его бокал адское пламя, этой рукой поднес огонь к его первой в жизни сигарете. И этой рукой он держал его над пропастью, пока сам Томас пребывал в беспамятстве. Он доверился этой руке. И она оказалась самым надежным из всего, во что Томас когда-либо верил. Господи, прости меня… Господи, почему я верю ему? «Он есть Ложь и Отец Лжи»… Почему не бегу от него? Потому что я слаб, Господи… Потому, что это слишком сильное искушение… Слаб. Да, он был слаб. Куда слабее белобрысого высокого Сатаны. И как ему нравилось, чувствовать себя под его… защитой? Да, Томас чувствовал себя защищенным рядом с этим сумасшедшим парнем. Он был… всесилен? Прости меня, Господи… Только Отец Твой Небесный всесилен… Том опустился на колени. В храме было душно. За цветными витражными окнами начиналась гроза. От первых раскатов грома подрагивали стекла. Грязные пугающие мысли не развеялись под церковными сводами. Стоя перед распятием, Томас думал совсем не о том, о чем следовало бы. Он думал о том, как бы ему хотелось оказаться на месте Даниэля Леграна. И что это было? Ремень в руках Дитера… Он просто раздевался или… Том не смел додумать эту мысль, а воображение подсовывало такие картинки, что закружилась голова. И тело предало его. Стоя на коленях перед алтарем, Томас чувствовал очень сильное, сжигающее изнутри, постыдное и совершенно неконтролируемое возбуждение. Внезапно захотелось прикрыться, будто Том был голым. Ладонь опустилась между бедер и, подчинившись какому-то глубокому темному инстинкту, Томас невольно сжал себя. В этом храме в год проходило до тысячи месс, венчаний и похорон. Но вряд ли в его стенах когда-нибудь до этой ночи слышались такие стоны. Гром прокатился над самыми шпилями церкви, и тут же все осветилось вспышкой молнии. Порыв ветра распахнул окно, и Том задохнулся, жадно глотая грозовую свежесть. И будто в нем самом что-то надорвалось, что-то необратимо изменилось, что-то, что раньше удерживало юношу от того, что он делал сейчас. Он просто не мог остановиться. Молитвы мешались со вздохами, мысли путались. За это святотатство ему вечно гореть в аду, а ему всегда хотелось попасть в рай. Под веками вспыхнул образ Себастьяна. Святой истекал кровью. Она сочилась из открытых ран, будто кто-то вынул стрелы из истерзанной плоти. Томас увидел его лицо. Увидел и ужаснулся, узнав в нем себя. Теперь повязки на глазах не было, а палач стоял прямо перед ним. - Дитер! И мир рухнул. По телу прокатилась волна дрожи. Напряжение дошло до пика и отпустило. Свидетельство его кощунства горячей влагой обожгло низ живота. Том упал на ковер вниз лицом и … заплакал. Он сам не знал от чего. От стыда? От жалости к себе? От бессилия? Как бы там ни было, это был настоящий катарсис. Слезы лились по щекам, и Томаса оставляли силы. Через несколько минут он затих, так и оставшись лежать перед алтарем, будто был приготовленной на заклание жертвой. Гроза тоже затихла. На умытом небе появилась белая луна, и ее свет сочился через витражи и распахнутые ветром окна. Томас спал. Кроме его тихого дыхания и шелеста ночного ветра в листьях за окном, ничего не было слышно. Том проснулся, когда небо уже побледнело перед рассветом. В утренних сумерках светившееся над алтарем распятие казалось каким-то нереальным. Ночные тени обвивали его, как веревки, оставляя полосы света. Томас приподнялся на локте и вгляделся в лицо, распахнувшего над ним руки Христа. Он будто видел Его впервые. Для таких, как его отец, крест – символ веры, символ наказания, символ смерти. Но Том не смотрел на крест. Он смотрел на Распятого на нем. Как слепы люди… Вот , перед ними разрешение и отпущение, но «имеющие глаза не увидят»… Откровение еще более кощунственное, чем все то, что произошло здесь ночью, поразило Томаса. Что Ты чувствовал тогда, Господи?.. И адская боль пронзила насквозь обе ладони и щиколотки, закололо слева под ребром. Том на секунду прикрыл глаза и увидел себя распятым, услышал собственный крик, когда железо входило в плоть. Прости меня, прости меня, Господи! Неужели этот яд проник так глубоко в его душу, что взгляд на самый священный христианский символ, пробуждал в нем самые грязные, даже не мысли… образы? Это все гордыня, искушение… А может быть, это уже искупление, наказание? Дьявол пришел за его душой, и Том обречен… - Не моя, но Твоя воля пусть будет… - прошептал Томас слова из Евангелия. Он поднялся на ноги и только тогда почувствовал что-то липкое, там… Ну, да, ночью ведь он сразу вырубился, после того, как… Справа от алтаря стояла огромная мраморная чаша, наполненная освященной водой. Пожалуй, это святотатство било по очкам оба предыдущих, но Том решил, что выбора у него все равно нет. Теперь было не липко, а просто влажно. В завершении Том плеснул себе водой в лицо. После этой кощунственной процедуры, как ни странно, Томас почувствовал себя действительно чистым, и еще готовым принять все, что бы ни ожидало его там, по ту сторону церковных врат. Жертва омылась священными водами, меч уже занесен, и смирение, всепоглощающее спасительное смирение обреченного, наконец, снизошло на него. - Не моя, но Твоя воля, - повторил юноша и направился к выходу. Высокие двери были заперты, Томасу снова пришлось воспользоваться окном, но было уже не страшно. Во-первых - невысоко, а во-вторых, и это главное, Томасу стало все равно. Приговор вынесен, теперь он ждал только, когда небеса приведут его в исполнение. Странно, но нарушив все возможные каноны и уставы, почти отрекшись от всего, что знал о Боге, он впервые в жизни полностью отдал себя Провидению. Глоток утреннего прохладного воздуха на пороге. Слева за рекой еще клубилась грозовая тьма. А справа… То ли рассвет, будто лезвие вскрывающий облака над горизонтом, резанул по сетчатке, то ли огненные всполохи на подкрылках черного Ламборджини Дьябло. Сердце зашлось, и все исполнилось и сложилось. - Не моя, но Твоя воля… У машины, опираясь на капот, стоял Дитер. Он вертел в руках мобильник и курил. В памяти вспыхнули кадры из того видео, что Том смотрел накануне. Вот сейчас в нескольких метрах от него стоит мужчина, который способен подчинить себе взглядом, словом поставить на колени, прикосновением руки низвергнуть в ад и вознести на небеса собственным членом. Мальчик боялся, но ему очень нужно было на небеса. Том подходил к Дитеру медленно, осторожно, будто перед ним был опасный дикий зверь, но какой-то низменный животный магнетизм этого зверя, тянул мальчика вперед. Сейчас Болен смотрел открыто и просто, но этот взгляд цеплял за живое. Чем ближе Томас подходил к нему, тем горячее становился воздух, будто волны жара исходили то ли от Дитера, то ли от его адской машины. Рассвет уже дрожал в знойном мареве, и стало трудно дышать, когда Том остановился в шаге от блондина, и тогда будто открылось второе дыхание. Он миновал грань, за которой огонь уже не обжигал. Он стоял в эпицентре пекла и смотрел в глаза самому дьяволу. - Что с телефоном? – будничным тоном спросил дьявол. - Отключил. Мне нужно было… Поговорить кое с кем… Том опустил глаза. Он почти не врал. Ведь он пришел в церковь, чтобы говорить с Ним, это уже потом… - Поговорил? – Дитер едва заметно улыбнулся, эта улыбка делала его вопрос явно двусмысленным. В какой-то момент Томасу показалось, что рейсер знает, просто видит его насквозь, и знает, что мальчик делал здесь ночью. - Да… - Тебе ночевать негде? – Дитер коснулся его подбородка, заставив поднять голову. - Нет… То есть – есть где… - Тогда почему здесь? - Так было нужно…- слабо выдохнул Том. Он вдруг почувствовал чудовищную усталость, захотелось откинуться на кожаное сиденье, мягкое, как ладонь, приоткрыть окно, чтобы ветер дул в висок, и лететь по трассе, слушая дыхание, сидящего рядом мужчины. - Куда поедем? – Болен будто читал его мысли. - Куда хочешь… - ответил Том обреченно и счастливо. Дверь поднялась, будто странная стальная птица хотела укрыть Томаса крылом. Он скользнул в салон, и «крыло» опустилось. Все тело моментально расслабилось, Том очень комфортно почувствовал себя в ладонях дьявола. Дитер сел рядом, повернул ключ и будто слился с машиной, выводя ее на трассу и набирая скорость. Из динамиков тихо постукивало что-то тяжелое, но это не раздражало, и вскоре Томас уснул. Он проснулся через несколько часов и почувствовал, что за последние двое суток впервые действительно отдохнул и выспался. Мальчик потянулся и повернул голову. Дитера в машине не было. Обе двери подняты, из динамиков продолжал стучать какой-то тяжеляк. Том глубоко вздохнул и вгляделся в пейзаж за лобовым стеклом. Машина стояла на берегу не то реки, не то озера. Есть в Германии такие места, будто попадаешь в сказку, это и было такое место. Плеск воды под крутым берегом, каменистый горный кряж на той стороне, а вокруг огромный сосновый лес. Том не бывал здесь раньше, он вообще мало где бывал, и сейчас эта дикая мистическая красота покорила его, пропитала кровь ожиданием чего-то незаурядного, того, чего не бывает в обычной жизни. Поэтому, когда появился Дитер, ассоциация пришла сразу же – настоящий разбойник. Том улыбнулся этой мысли и отвел взгляд, когда Болен подошел ближе: голый по пояс, здоровый, с мокрых волос на лицо, на шею, на плечи падают мелкие капли. Он что-то несет в руках, что-то завернутое в собственную майку. И вдруг, внезапно, так же впервые за долгое время, Томас почувствовал волчий голод. Такой сильный, что мальчик душу бы продал за кусок хлеба. Его ресницы распахнулись и зрачки расширились от удивления, когда Дитер опустился на траву у его ног и высыпал ему на колени гору красно-золотых яблок. Самое спелое откатилось на водительское сиденье. - Ну что ты смотришь? Давай, они сладкие. За тысячи лет не поменялось ничего! Дьявол снова приносит яблоки. Перед глазами пробежал целый коллаж из гравюр и картин, изображавших Змея искусителя и плод грехопадения, но никто из великих не смог передать всей силы этого момента. А сейчас Томас переживал его сам, и вдруг осознал, что Ева зря была проклята, потому, что Дьяволу нельзя отказать. Том протянул руку и сжал ладонью алый спелый плод. Он был влажным, прохладным и живым. Томасу даже показалось, что яблоко вздрагивает и сокращается, будто бьющееся сердце. Голод разгорелся еще сильнее. Теперь к нему добавилась еще и жажда. Утолить их можно было, только впившись зубами в сочное красное яблоко. Но сначала Том прикоснулся к нему губами, вдыхая свежий яблочный запах, и посмотрел на Дитера. Дьявол ждал, как и тысячи лет назад, уже зная, что выбор сделан. Он не сводил взгляда с губ юноши, а через секунду по ним уже тек белопенный сок первого греха. Томас даже не подозревал, как до непристойности сексуально он это делал. Он просто упивался пряным яблочным вкусом, а плод в его руке истекал влагой. Томас прикрыл глаза. Ему казалось, что он в жизни не пробовал ничего вкуснее этого яблока. Он поднял ресницы и наткнулся на взгляд Дитера. Болен сидел на траве и смотрел на Томаса, как…как тогда в спальне на Даниэля Леграна… Том вздрогнул. - Нравится? Мальчик не сразу понял, что Дитер говорит о яблоке. - Что?.. Ах, да…- и он снова впился зубами в алую кожицу плода. - Мне тоже…- Болен едва заметно улыбнулся, и стало очевидно, что теперь он вовсе не о яблоках. Том смущенно опустил глаза. Он не догадывался, какие темные, какие глубокие желания одно только движение его ресниц, пробуждало в Дитере. Мужчина сел в машину, придвинулся к Томасу и снова, взяв за подбородок, заставил его посмотреть на себя. - Том, иногда ты ведешь себя так, будто боишься меня. - Может быть иногда это правда. Господи, какие же они синие! Томас смотрел Дитеру в глаза и говорил честно, как на исповеди. - Почему? - Я не знаю… Он, правда, не знал. Он никогда не анализировал этот страх, но ощущал едва ли не священный трепет, и сам боялся это признать. Дитер склонился к самому его лицу. Если бы Том захотел, он бы смог коснуться его губ своими, только чуть приподняв голову, но, как и два дня назад, его вдруг пронзила постыдная и пугающая мысль о том, что он совершенно не умеет целоваться. Он впился зубами в яблоко, просто чтобы разорвать сейчас эту странную близость, возможно, за секунду успев предотвратить свой позор. Болен снова чему-то улыбнулся и откинулся на сидение, закинув руки за голову и потянувшись всем телом. Хищник. Зверь. Вавилонский Зверь. И восседать на нем может только Великая Блудница. Во истину Библия – Книга Книг. В ней написано даже об этом. Том не переставал удивляться своим новым откровениям. Целый день они ездили по окрестностям, останавливаясь то тут, то там, перекусывая в дорожных кафе. По пути попадались фермы, удаленные от городов поселки и даже один брошенный замок. Если у него и имелся хозяин, то, судя по всему, ему было плевать на свое имущество. Когда они возвращались в Кобленц, закат догорал прямо перед ними. - Может – в Гамбург? Ко мне? Это «ко мне» Дитер произнес как-то особенно, от его голоса по позвоночнику прокатилась горячая волна. Это было приятно. И Томас подчинился бы этому «ко мне», если бы… - Сегодня мне нужно быть дома. Мне нужно кое-что сделать. Неизбежность разговора с отцом больше угнетала, чем пугала, поэтому, чем раньше он состоится, тем лучше. Том уже был в самом пекле, что ему стоит перешагнуть порог тюрьмы? Ему вообще казалось, что он способен теперь проходить сквозь стены. Теперь он не принадлежит ни этому дому, ни этому человеку, осталось только сообщить ему об этом, потому что вряд ли он догадается сам. Чем ближе они подъезжали к дому, тем больше крепла его злость, но она была чистой, как благословение. - Как скажешь, - Болен склонил голову, и это выглядело так, будто большой хищный зверь позволяет погладить себя. Том едва не протянул руку, но остановился. Не надо отвлекать его от дороги – сказал себе Томас, но на самом деле, он все еще боялся возможных последствий. - Так вот где ты живешь... - констатировал Дитер, заглушив двигатель, когда машина остановилась перед домом Томаса. - Да, сейчас здесь. - Сейчас? Ты часто переезжаешь? - Нет. Но, возможно, это случится. - Дай знать. - Хорошо. Том вышел из машины. - Поезжай. - Нет. Сначала ты иди. Мальчик улыбнулся и поднялся по ступеням к двери. Он обернулся. Дитер, улыбаясь, смотрел ему вслед. Встретившись с ним взглядом, он сложил пальцы левой руки в символический значок «ОК», и Томасу показалось, что это имеет отношение к его заднице. Он страшно смутился, но глаз не опустил, и увидел, как Болен махнул на прощание рукой и выжал газ.