Падение Олимпа

Её детство было таким коротким, что для всех она явилась на свет взрослой. Но она ничего не забыла. Ни одной минуты своего недолгого счастья. Она была молода, и мир вокруг был ослепительно молод… - Полюбуйся на этого болвана! - Что такое? - Вот именно! Накинулась, как пантера! Чего тебе от меня надо? - Не хнычь! - Не ругайтесь. Что случилось? - Что? Позволь один вопрос. Ты долго собирал дары, чтобы осчастливить ими людей? - Гм! - Ага! Начал соображать! Так вот, твой недотёпа-братец уже растыркал эти дары по всем представителям фауны. - А? - Ага! Исключая человека, с которым ты возишься. Уловил теперь? - Чего это она ругает меня недотёпой? - Не сердись, Эпиметей. Она злоупотребляет жаргоном. Именно так звучит твоё имя на сленге. - Нет, ты собираешься что-то делать? Или так и будешь утешать этого ушибленного? - Но! Во-первых, не будем говорить друг другу гадости. И потом, Афина, что я могу сделать? Отнять дары обратно? - Как ты не поймёшь? Он же обездолил ЧЕЛОВЕКА! - Да кому оно нужно, это двуногое без перьев! - Держите меня! Сейчас я его пришибу! - Звери лучше! – убеждённо сказал Эпиметей, всё же предусмотрительно прячась за спину брата. Прометей посмотрел на него с жалостью: - Дурачок ты мой зелёный! - Вот ещё! – Эпиметей надул губы. – Она-то моложе меня, а её ты зелёной не называешь! Он обиженно указал подбородком на взъерошенную Афину. - Ну, это же совсем не в том смысле. Этим словом в будущем, почему-то, будут звать защитников природы. Если тебе больше понравится, я буду звать тебя экологом. - Эколог, - произнёс Эпиметей, пробуя слово на вкус. - … недоделанный! – тут же ехидно вклинилась Афина. Прометей посмотрел на них обоих и неодобрительно покачал головой. Но она-то видела, как он делает попытки спрятать усмешку в бороде. О, Боги, какая картина! Мир был ослепительно молод. Сияло разноцветное утро. Возле хижины, уютно притулившейся у скалы под сенью каштанов, спорили трое. Она – непримиримая, тонкая, с яркими бирюзовыми глазами и шапкой светлых кудрей. Настырная и дерзкая, как мальчишка. Ещё был мальчишка – кудрявый, пухлогубый, с невинным выражением голубых младенческих глаз. И черноволосый молодой красавец – воплощение благородства и мужества (на мой пристрастный взгляд!). Среди богов его не понимали, ведь всегда и везде он отдавал предпочтение разуму. С его пылающим взглядом, сильными руками и гибким станом, он мог быть воителем. Он и был им (я это знала, я это видела!) Но вместо этого он избрал участь ремесленника, самозабвенно возившегося с камнем, металлом и глиной. И всё же дочь Зевса тянуло именно к нему. Почему? Вам нужен ответ? Быть может потому, что он был совсем не таким, как другие боги. И он относился ко мне, как к равной. Тяжело быть женщиной с умом и талантом в мире мужчин! Афина познавала эту истину на себе, порой сокрушаясь, что не появилась на свет мальчишкой. Ей и так все твердили это на каждом шагу. А потом пришёл Он, и всё встало на свои места. И она поняла, что её пол – вовсе не помеха для мыслящего существа. Потому что Он был добр и проницателен, умея за эксцентричной оболочкой углядеть самую суть. Им было хорошо вместе. В те времена юную дочь Зевса чаще можно было встретить не на Горе, а в скромной хижине мастера, что пряталась под лиловой мраморной скалой, осенённая каштанами… Что же ты обижаешься, папа? Разве ты не этого добивался? Эпиметей убежал в досаде. Афина присела на чурбачок, рассеянно наблюдая, как Прометей пытается привязать к палке камень. - Что ты делаешь? – спросила она, покусывая губу. Он бросил на неё быстрый взгляд: - Это будет каменный топор. - С какой стати? Поди к Гефесту – он даст тебе сколько угодно железных! - Да ведь это не мне, чудачка. Не хочешь же ты, чтобы я вручил людям все достижения прогресса разом? - А почему нет? Он терпеливо пояснил: - Сила предполагает ответственность. Ты сама сегодня сердилась на Эпиметея, а ведь человек рядом с ним – сущее дитя. Дитя должно повзрослеть. Он всё узнает постепенно. Для начала – камень. Представляешь, что будет, если люди завладеют, скажем, разящими перунами Зевса? - Бойня, почище Титаномахии? - Вот именно! Наш подопечный покуда… гм… как справедливо заметил Эпиметей, всего лишь двуногое без перьев. Но!.. у него большое будущее… А если древесной смолой? Или проточить выемку? - Ты смотрел туда? - Ага, – беззаботно кивнул он. – Попробую оба варианта. - Ради людей ты это делаешь, - сказала Афина, рассеянно глядя в пустоту. - Ну, просто они от меня ничего не требуют… нужна воловья жила, вот! Она в досаде сменила тему: - Скажи, Эпиметей и в самом деле немногим младше тебя? - Угу! – он продолжал возиться со своим изобретением. - А почему он выглядит совсем мальчишкой? - Ну, это сложный вопрос… скажем так, каждый из нас, Бессмертных, может вечно оставаться таким, каким пожелает стать. По крайней мере, сейчас. - А что, не всегда так было? - Несколько лет назад Зевс забил тревогу: Бессмертные стареют! Пришлось искать выход… Сейчас ничего – живут себе на Олимпе, кушают амброзию… и могут быть такими, какими захотят… Эпиметей невинен, как дитя. Его разум находится в младенческом состоянии. Он чего-то хочет, но чего – не знает сам. Поэтому он мальчик. - Ну, не он один имеет разум младенца! – в досаде сказала она. Он бросил на неё взгляд искоса: - Короче, к тебе опять приставал Арес! Она скривилась, словно попробовала кислятины: - Я окончательно утрачу самоуважение в тот день, когда не смогу накостылять Аресу по шее. Этот ублюдок просто вынуждает меня заниматься воинскими искусствами! Но я не об этом. Арес даже в сравнении с Эпиметеем – полный обалдуй. А внешность! Племенной жеребец – и только! - Это потому, что жеребец – это его понятие о мужской доблести. Дюжие кулаки, гм… кое-что под хитоном… при этом череп может вовсе не содержать полости, предназначенной для мозгов. Она рассмеялась: - А ты его не любишь! - Ну, за что мне его любить? – хмыкнул Прометей. – Однако и ссориться я ни с кем не буду. Это отнимает время и силы. Мне есть, чем заняться. Она села рядом с ним и, как котёнок, потёрлась щекой о загорелое крепкое плечо. Он с насмешливой нежностью смотрел на неё сверху вниз. - А ты, Прометей? - Что я? - Ты ведь старше моего отца? - Угу. - Ну, вот. И разумом с тобой не сравнится никто из живущих на свете. - К чему эти комплименты? - Значит, ты должен выглядеть глубоким старцем, умудрённым опытом, убелённым сединами. А ты такой молодой. Такой же, каким я тебя видела в первый раз, помнишь – давно! Мой отец постарел, а ты нет. Только глаза у тебя бывают порой такие…ну, умудрённые. Нет, не сейчас, когда ты надо мной откровенно смеёшься! А когда смотришь в грядущее, например. - И ты жалеешь, что я не старец! - Не считай меня идиоткой! – обиженно нахохлилась она. – Я же не об этом. - Я понял. Просто, я тебя поддразнил… Дали-охотница говорила, что некоторым не нужна амброзия. Я много думал над тем, что она имела в виду. Пока не могу сказать, правильна ли моя догадка… я тебе говорил, что каждый из нас становится таким, каким должен стать… Знаешь, вчера мы с Посейдоном мастерили лодку. Хорошая получилась. Позавчера Гефест зазвал меня в кузню – пробовать новый сплав. Завтра мы с ним вместе пойдём на Лаврий – добывать серебро. А сейчас я точу лясы с тобой. Разве старец выдержит такой режим? Мне слишком многое нужно сделать. Я многого хочу добиться. Когда эти желания пропадут, возможно, я постарею. - А мой отец? - Что? - Почему он не остался молодым? В конце концов, «нечто под хитоном» у него ещё ненасытнее, чем у Ареса. Чего ты смеёшься? - Бедная девочка! Все дети Зевса страдают комплексом неполноценности. Вас слишком много. Но не переживай! Ты у него всё равно любимая. - С некоторых пор. Я не обольщаюсь. Но ты не ответил на мой вопрос. - О возрасте Зевса? Не знаю. Мне самому горько так думать, ведь я знал его другим… но он с малолетства пытался доказать, что не уступает своему отцу. Он выиграл две войны и стал царём богов в очень юном возрасте. Должно быть, бедняга решил, что только годы прибавят ему солидности. Власть старит – запомни это! - Чему ты улыбаешься? - Так, мысли… не помню, где её слышал: «Серьёзное лицо – ещё не признак ума. Все глупости на свете совершаются именно с этим выражением лица!» - Смешно, - она снова прижалась к нему. Он обхватил руками колени и подставил солнцу без того загорелое лицо. В синих глазах читалась безмятежность. Он не всегда бывал таким, и только с ней. Она положила голову на его надёжное плечо. Но её мучила какая-то скрытая тревога. - Почему ты не хочешь прорицать богам? Прометей ласково посмотрел на её макушку, но глаза его стали в точности такими, как она говорила – печальными, полными векового опыта. - Во-первых, это бессмысленно. Никто не избежит своей судьбы. Рок властен и над богами. Бессмертным пора привыкать к этой мысли. - Но людям же ты… - Это другое дело. Это нужно для того, чтобы уловить… гм… тенденцию развития. А боги не развиваются. Они закоснели в своей гордыне, оставаясь в интеллектуальном смысле на уровне примитивных существ. Дурная бесконечность сгубила нас. Заглядывать в будущее ради нас … неконструктивно. - А во-вторых? - Что? – рассеянно спросил он. - Ты сказал «во-первых», значит, есть «во-вторых». - Ну, это давний спор. О нём не стоит говорить, - он сделал вид, что его страшно занимает заготовка для топора. Она сказала печально: - Мой отец на тебя гневается. Я сказала, что иду сюда, а он наорал на меня. Прометей посмотрел на неё растерянно. Кажется, раздумывал, что ей сказать. Она оборвала сердито: - Только не предлагай мне перестать его раздражать! Это ничего не значит. Я буду продолжать ходить к тебе… если, конечно, не прогонишь! Он обнял её и привлёк к себе сильной рукой: - Дурочка! - Я не дурочка, - прошептала она, пряча лицо у него на плече. - Я и не предлагал ничего подобного. Ты всё равно поступишь по-своему. Она шмыгнула носом, тычась в прохладную льняную ткань его хитона: - Скажи, а какая я? - Ты юная. У тебя ещё всё впереди. Ты будешь делать то, что захочешь, и станешь такой, какой захочешь стать. - Я хочу быть с тобой, - вздохнула она. – Болтать, смеяться. Готовить тебе обед. Делить с тобой труды. Я ловкая, я всему научусь. Веришь? - Конечно, верю. У тебя светлая голова и умелые руки. Вот только… Она подняла голову и встретилась с его смеющимися глазами. - Что «только»? Ты сказал: «только»? - Только не сердись на ткачих! - Чего-о? - Не сердись! - Я не сержусь. Какие ткачихи? - Вот и не сердись. Как захочешь рассердиться, вспомни меня и не сердись! - А ты мне скажешь тихонько: «О,о!» Как всегда. - Знаешь, у меня такое предчувствие, что меня в тот миг не будет рядом. Они сидели, приникнув друг к другу, и шептали, почти не вникая в смысл слов. - А ты будь рядом всегда… Я так хочу быть с тобой… Почему ты женился на этой клуше Гестии? - Ей хотелось создать семейный очаг. - А ты? Он прошептал, зарываясь губами в её волосы: - Тогда на свете ещё не было тебя… * * * На Олимпе всегда было холодно. Виноват ли тут мрамор дворца, казалось, сам источающий холод? При чём тут мрамор. Скала за мастерской тоже мраморная. Однако там всё наполнено теплом и светом, тогда как здесь… пустота не может согреть! Умом Афина понимала, что Олимп был крепостью времён битвы с титанами, и он сыграл свою роль. Но война давно окончилась, и власть Пантеона незыблема. Почему бы не покинуть этот ледяной приют и не поселиться на земле, среди людей? Прометей сделал это. Хотя… он никогда не претендовал на место в Пантеоне. А с тех пор, как вернулся с Кавказа, и вовсе отдалился, всё время посвящая своим ремёслам да Смертным. Что-то случилось? И папа о нём теперь слышать не хочет. А должен бы испытывать благодарность, между прочим. Все говорили, что Прометей может разгадать секрет Ананки и избавит нас от Неизбежности. Да, с некоторых пор Зевс с трудом сдерживал враждебность. Афина знала об этой враждебности. Были у неё свои предположения на этот счёт. Ей было досадно, что отец так ведёт себя, но, будучи умной девушкой, она отдавала себе отчёт: всё, что она так любит в Прометее, всё, что делает его неизмеримо выше прочих богов – всё это и заставляет Зевса гневаться. Его раздражение – следствие комплекса неполноценности. И ей было жаль. Она хотела бы примирить отца с любимым, чтобы никуда не уходило то чувство спокойного счастья, которое овладевало ею рядом с Прометеем. Что Прометею не нравится в папе? Чего папа от него добивается? В последние годы титан заглядывал в грядущее не в пример чаще, чем прежде. У неё была возможность сравнивать, ведь она с самого детства была рядом с ним. Эти предвиденья делали его мрачным. Он ни с кем ими не делился. Только Афина знала, что он изучает судьбу смертных. Отца смертные не интересовали. Его заботила какая-то иная мысль. Она понимала это по переменам, которые встречала на Олимпе. Ей говорили, что прежде Прометей и Зевс были друзьями… Что-то не слишком похоже! На земле уже давно стемнело, но обитель богов ещё освещалась прощальными лучами солнца. Даже они не делали ледяную крепость уютнее. Афина надеялась, что сумеет беспрепятственно проскользнуть к себе и избежит неприятного разговора. Ну, хотя бы до завтра! Завтра будет всё равно. А сейчас так хорошо. Очень не хочется после общения с Ним выслушивать гадости. Надежда оказалась напрасной. Зевс повстречал её в гулком и пустынном мегароне, обычно пустовавшем, за исключением тех случаев, когда на Горе задавались пиры. - Подойди сюда, дочь! – промолвил Владыка густым, зычным басом. Афина вздрогнула от неожиданности и приблизилась. Каждый из нас становится таким, каким хочет стать… Так вот, каким хотел быть её отец? Могучее тело, закутанное в бело-золотой гиматий, было грузным. Лицо… суровое сверх меры. Серьёзное лицо – ещё не признак ума! Ты этого не знаешь, папа? У Прометея серьёзный взгляд и правильные, строгие черты лица. Но он никогда не пытается напустить на себя… что? Ага, важность! Только важность можно напустить… - Сколько раз я просил тебя, дочь, чтобы ты перестала знаться с этим гордецом? А голос у папы густой и тягучий, как патока. Значит, он тоже так хотел. Так внушительнее. В детстве я думала: «Папа говорит толстым голосом». Можно ведь говорить иначе! Бывают голоса глубокие и мягкие одновременно, например… догадайтесь, у кого? В общем, папа проигрывал по всем статьям. Это расстраивало. Её воспитали в уважении к далёкому родителю. Хотя… если бы он не вздумал порицать Прометея, она и не вздумала бы сравнивать. Папа есть папа. А Прометей? Ну, бывает же на свете совершенство? С другой стороны, не очень-то это её и расстраивает. Она даже рада, что её любимый так прекрасен. А конфликт с величавым предком она, как-нибудь, переживёт! Если бы она поделилась своими мыслями с Прометеем, он, возможно, объяснил бы ей, что она вступает в пору первой любви, когда её объект выглядит не вполне адекватно в любящих глазах. Он обязательно сказал бы ей так, но это не значит, что она стала бы смотреть на него как-то иначе. Она предпочитала оставаться твёрдой даже в своих заблуждениях. Нет, а кого здесь ещё любить? - Папа, он не гордец – это раз! Он с тобой не ссорился – это два! У меня есть своя голова на плечах, и я ей думаю сама – это три! Ты что-нибудь имеешь против? - Да, - мрачно ответил Зевс. – Я против твоей дружбы с Прометеем, дочь. Он не научит тебя ничему доброму. - Ты не всегда так думал, папа! Иначе не отдал бы меня ему на воспитание. Отец поморщился, как бывало всегда, едва она вспоминала об этом… - Да знаешь ли ты, какие горшки мы налепили сегодня на гончарном кругу? А вчера мы мастерили этот круг. А ещё, недавно я выучилась ткать. И ты смеешь говорить, что он меня НИЧЕМУ ДОБРОМУ не научит? - Я не это имел в виду. Но это будущее не для тебя. Делить хижину с грязным плотником и гончаром? Разве для этого ты рождена, Дочь Разума? Ты будешь блистать, повелевать. Ты лучшая из всех богинь Олимпа и должна по праву занять подобающее тебе место! - Папа, можно вопрос? А откуда ты всё это знаешь? Я ведь ещё ничего такого собой не представляю! Не потому ли, что в день моего рождения так предсказал Прометей? И если ты веришь этому, то почему всё остальное вызывает у тебя такой гнев? - Этот… - Зевс замешкался, подбирая слово. Она ждала, глядя на него с вызовом. - …этот проходимец смеётся над всем, что составляет твоё будущее, над тем, что тебе так дорого! - ТЕБЕ дорого, папа! Над тем, что дорого мне, он никогда не смеётся. Ну, разве он виноват, что давно знает цену всему этому блеску славы и власти? - Вот именно! Он гораздо старше тебя. Ты не замечала? - О, папа! Ты будешь рассуждать о его возрасте, если сможешь отмахать столько, сколько может он пройти за день, и при этом не отстанешь от него. И не запросишь пощады, разумеется. А пока – не надо военных песен! И с какой это стати ты называешь его проходимцем? Кого это он обманул? - Меня! – загремел Зевс. – Тебя! Нас всех! - Поконкретнее, пожалуйста! Как и когда? - Идём! – отец властно махнул рукой. Афина изумлённо последовала за ним. Это что-то новенькое! Впервые отец переходил от голословных обвинений к каким-то доказательствам. Какую же неосторожность мог допустить Прометей? На мраморной площадке перед портиком лежали две истекающие кровью кучи мяса. Обе были прикрыты шкурами, чтобы уберечь их от мух, водившихся даже на Олимпе. - Взгляни, - спокойно предложил Зевс и посмотрел на Афину выжидающе. - Что это? – хладнокровно поинтересовалась она. - Ах, ну да! Ты ведь проводишь всё время с этим мошенником, а он не информирует тебя о новых указах твоего отца. Как и о своих проделках, разумеется! Это жертва, принесённая людьми. - Зачем? - Должны же мы что-то есть! - Пока людей не было, мы добывали пищу сами. Отправь Ареса охотиться. Пусть займётся делом вместо того, чтобы слоняться по Олимпу, бить каждую встречную морду и лапать каждую встречную титьку. Ни к чему нам эта жертва. Ещё чего не хватало! Обирать людей! Видел бы ты, ЧЕМ они охотятся! - Вот! Это я и имел в виду, когда говорил, что этот умник ничему доброму тебя не научит! - А вот и нет! До этого я додумалась сама! И при чём здесь Прометей, кстати? Люди принесли тебе жертвы, дальше что? - Принесли, да! – рявкнул Громовержец. – Два варианта на выбор. - И ты выбрал… - начала догадываться Афина. - …ту, что побольше, разумеется, - уязвлённо ответил Зевс. - И что же? - она готова была рассмеяться. - Взгляни сама. Она осторожно, чтобы не запачкаться, подняла шкуру и звонко расхохоталась: - Но, папа, это же так очевидно! Ценных частей в туше всегда меньше. Здравый смысл и логика! Ты купился на дутую видимость, не заметив истинной ценности! В куче, избранной Зевсом, грудой были свалены кости, копыта, требуха и вонючий нутряной жир. Ой, какая шутка! Жалко, ты не поделился со мной! Хороший урок для папы. Помнишь, мы рассуждали о мужской одержимости размерами? Нет, не могу я сказать ТАКОЕ папе! Афина давилась смехом, отчего её лицо сделалось интенсивно пунцовым. Зевса это раздражало. - И это, по-твоему, жертва? - Ну, в крайнем случае, попросим Гестию сварить холодец. А при чём здесь Прометей? - А кто, как не этот умник, подучил дикарей сделать так? Не зря он с ними носится. Афина упёрла руки в боки: - И это все твои доказательства, папа? Ты неудачно выбрал жертву. Кто виноват? Прометей! Ты не можешь наладить отношения со смертными. Кто виноват? Прометей! Тебе муха упала в суп. Опять винить Прометея? Может, хватит выискивать соринку в чужом глазу – пора вынимать бревно из собственного! - Как ты смеешь его защищать? - Как ты смеешь его обвинять? Он НИКОГДА не выступал против тебя, не нарушал твоих законов. - Нарушит, дай срок, - зловеще процедил Громовержец. На миг Афине стало страшно. Она произнесла жалобно: - Ну, за что ты его так ненавидишь? Зевс ответил мрачно: - Мы все в тисках Ананки. И только у него есть выбор. Ты не понимаешь, дочь, насколько он опасен. Мгновение, и от миролюбивых намерений Афины не осталось и следа: - Хвала Неотвратимости! Ты ничего не можешь с ним сделать. Ведь он тоже бессмертен. Это только над беззащитными людьми легко потрясать молниями. А что ты сделаешь Богу? - Бога тоже можно наказать, - произнёс Зевс чересчур спокойно. * * * Сутки она промаялась под домашним арестом. Честно говоря, удерживало её вовсе не повеление отца. Плевать она хотела на всякие повеления! Просто Он сказал, что пойдёт с Гефестом на Лаврий. Скоро они, конечно, не вернутся. А путаться у них под ногами на руднике и слушать утомительное брюзжание Гефеста? Увольте! Прометей, конечно, будет делать вид, что ничего не происходит – и мучиться. Потому что не желает обидеть никого из них. Так уж он устроен – ему всегда жаль тех, на кого другим наплевать: сопливую девчонку с претензиями, горе-кузнеца. Он же не может разорваться. И не виноват, что отношения Афины с Гефестом оставляют желать много лучшего. Вот так она и проводила день, ничем не заполненный. Слонялась по дворцу из угла в угол и удивлялась, как это другие могут жить здесь веками и не умереть от скуки. Великая Ананка! Я же тут враз скукожусь – никакое бессмертие не поможет! В конце концов, она всё-таки сбежала. Пусть в хижине нет хозяина, но, зато в ней всегда найдётся дело! Лёгкая дверь открылась от первого же толчка. Мастер Золотые Руки, умевший делать всё, не удосужился сделать её сколько-нибудь прочной и надёжной. Не то, чтобы она висела на одной петле, но впечатление было такое, что если бы на земле не случалась непогода, её здесь вообще не было бы. И действительно, сколько Афина себя помнит, она почти всегда была распахнута настежь. Искусник-Гефест, обожавший всякие хитроумные приспособления, как-то принёс другу замок с секретом. - Вот здесь защёлка, гляди! Когда её нажмёшь, этот замок не откроет никто посторонний. - Интересно, - вежливо похвалил Прометей. - Давай, я подарю его тебе! – с энтузиазмом предложил изобретатель. - Зачем? - Чтобы дверь запиралась. - А если кто-нибудь придёт, пока меня не будет? - Вот именно! - Но тогда он не сможет войти. - За этим и делаются замки. Прометей весело рассмеялся: - Но, Гефест, дорогой мой! А вдруг тебе понадобится химикат для сплава? Вдруг Афине захочется повозиться у станка? Вдруг смертный придёт за чем-нибудь и уткнётся в закрытую дверь? Нет, мой друг, подари это тому, у кого есть сокровища, которые надо прятать! Кузнец опечалился: - Ты мог бы закрыть им, хотя бы, ящик Пандоры. Тогда все наши пороки и неприятности не достались бы смертным. - Да, мог бы. Но, милый мой Гефест, твоё изобретение запоздало! Ящик Пандоры пуст. Я успел поймать последнее, что не вылетело, ибо было увесистее всего остального. Но это оказалась Надежда. Ужасно было бы лишать её смертных, наградив их всяческими напастями. И потом… - рассмеялся он. – Моя любопытная невестка расколупала бы и не такой замок! В итоге хитроумное изобретение досталось Зевсу. А хижина, полная всяческих сокровищ разума, продолжала оставаться доступной каждому. Афина ступила за порог и улыбнулась, вспоминая эту историю. Бедный, глупый Гефест! Зачем запирать дверь, если в доме есть такие окна? Прометей любил, чтобы было много воздуха и света. Свет нужен был ему и для работы. У окна стоял стол мастера. Поэтому окно выходило на юг и смотрело на море, синее, как глаза хозяина хижины. И только под этим окном он старательно вырезал растительность, чтобы не затеняла света. На случай непогоды были ставни, но они закрывались крайне редко. У Афины вообще было такое впечатление, что Гелиос в большой дружбе с титаном, поэтому над его жилищем всегда светит солнце. В мастерской было полным-полно интересных вещей. Они рядами стояли на верстаках и на полках, выдавая богатый ум хозяина и широкий круг его интересов. Афина обвела полки взглядом. Чем бы таким заняться? Что он оставил недоделанным? Но на глаза попалась только глиняная плошка, наполненная тягучей и блестящей чёрной жидкостью. Что это, Афина не смогла догадаться. Побродив немного по хижине и перебрав все безделушки, девушка вышла на улицу. Может быть, там стоит что-то, заслуживающее внимания? Но хозяин, уходя, аккуратно прибрал всё в мастерскую, чтобы не пострадало от внезапного дождя или ветра. Делать было решительно нечего. Неужели я всегда буду испытывать такую пустоту, когда его нет рядом? Тогда моё дело плохо. Я просто должна преодолеть всё и вся, чтобы никогда не разлучаться с ним! Потом девушке пришла на ум ещё одна мысль, опечалившая её: но ведь не может же она вечно глядеть на него с открытым ртом и ждать, пока он придумает, чем её занять! Зачем ему такая помощница – Эпиметей в юбке? Нет уж, если она желает заслужить его уважение, то должна, просто обязана, научиться что-то делать сама, и делать очень хорошо, лучше всех, чтобы Он мог гордиться ею. Она обвела поляну ошалелыми глазами, поражённая собственным решением и охваченная лихорадочной жаждой деятельности. Её взгляд упал на серебристую зелень олив, дружной рощицей растущих поодаль. Афина поморщилась, вспомнив. Когда она была девчонкой, то залезла как-то в самую гущу, привлечённая забавным видом плодов. И перемазалась, как чучело, да так, что одежду пришлось выкидывать – жирный сок оливок не отмылся ничем, сколько Прометей не полоскал её в бухте. Потом, отойдя от первого шока, он придумал что-то из древесной щёлочи, чтобы стирать одежду. Но Афина с тех пор обходила оливу десятой дорогой. Ей не хотелось вспоминать о собственной глупости, хотя… плоды оливы приятны на вкус и… Повинуясь внезапно вспыхнувшему упрямству, порождённому её «нерушимым решением» наконец обрести самостоятельность, девушка направилась к противным деревьям. Сорвала продолговатый плод и с мстительным чувством сдавила его в руке. Липкий сок потёк между пальцами. Она машинально лизнула руку. Потом задумчиво лизнула ещё раз. Сок олив был жирным и вкусным. Масло. А что, если из него делать масло? Она отшвырнула скомканную оливку и опрометью кинулась в дом. В уголке под навесом были свалены корзины на любой вкус – они с Прометеем как-то увлеклись их плетением, и развлекались этим целую неделю. Она отшвырнула с презрением неуклюжие создания своих рук и подхватила красивую, ровную и плотную корзину, сделанную Прометеем. Эта была последней. Когда он понял, что постиг процесс в совершенстве, он охладел к нему, чтобы заняться чем-то иным. Следующая плетёнка была обмазана речной глиной. И наступило время, когда глину можно было выколупывать у них из ушей, вычёсывать из волос. Она являлась домой грязная, как чучело. Зевс очень сердился… Девушка решительно принялась собирать оливки, бесстрашно устремляясь за ними в самую чащу ветвей. Хитон она отстирает. В крайнем случае, попросит Прометея изобрести что-то ещё. Шикарный повод сидеть здесь, пока он не вернётся. Чтобы не попадаться папе на глаза. Набрав полную корзину, она сдула волосы со лба и вытерла потное лицо тыльной стороной ладони. Так. Что теперь? Давить их руками? И много же я так надавлю? Она растерянно посмотрела на свои маленькие, но твёрдые ладони. Впервые она жалела, что они не такие большие, как у мужчины. Было бы здорово иметь сейчас такие руки - с длинными, умелыми пальцами, сильные и изящные, хотя и жёсткие от мозолей. Может подождать его? Нет! Я должна, наконец, хоть что-то сделать сама! Во! Их можно давить камнем. Она быстро прикинула себе, как будет выглядеть мерзкая, клейкая масса, нашпигованная каменным крошевом. Бр-р! Надо постараться, чтобы все твёрдые фракции остались отдельно, а чистое масло само сбегало в миску. Девушка сорвалась с места и снова помчалась в сарай. Лихорадочно перерыла корзины и выбрала свою – она была второй по счёту от начала эксперимента – широченную, мелкую, между прутьями можно палец просунуть. Вот эта подойдёт! Она сбегала в дом за широкой миской, потом поискала глазами, где бы можно её изобретение закрепить. Пришлось пожертвовать низкой табуреткой на четырёх ножках. Сложнее всего оказалось выпилить сидение, не потревожив всё остальное. У Прометея вышло бы лучше, и не пришлось бы мебель курочить. Он не заругается? Нет, не думаю. Он и сам любит всевозможные опыты. Пот заливал ей глаза – солнце пекло нещадно. Афина, наконец, собрала своё приспособление и оглядела его критическим взглядом. Не хватает гнёта, чтобы выдавливать сок. Хорошая гранитная плиточка валяется у ног. Это на дно. А чем давить? Внезапно она заметила, что подле неё сидит на корточках грязный дикарь лет пятнадцати. Из-под нечёсаных волос любопытно горят тёмные глаза. Смертный? Очень кстати! - Эй, сходи на берег, - приказала она, охваченная вдохновением творца. – Принеси мне гальку, большую, удлинённую, как морской огурец. Вот такую, понял? Она не была в этом уверена, но он действительно убежал на берег. - Э-э! И помой её! – крикнула она вдогонку. У парня явно никаких представлений о гигиене. А она, между прочим, собирается готовить еду. Девушка высыпала оливки в свою корзину, дырявую, как решето. За спиной она услышала сопение. Парнишка уже стоял рядом, тяжело дыша. Он протягивал ей камень – именно такой, как она просила. И мокрый. - Молодец! – похвалила Афина, поразившись неожиданной сообразительности смертного. Эпиметей бы не понял. Или ходил бы до скончания времён, доводя меня до белого каления. Девушка перевела дух и решительно приступила к делу. Камень был ей как раз по ладоням; она давила им жирную массу, словно раскатывала тесто. Ну, почему у меня не столько сил, сколько у мужчины? Устала, а масса ещё полна соком. - Иди сюда, как там тебя! – позвала она смертного. Парень и не уходил, продолжая с жадным любопытством наблюдать за ней. - Хочешь попробовать сам? Дикарь кивнул, обнаружив во второй раз, что понимает её речь, и начал неуверенно повторять её движения. Она несколько раз поправляла его. Наконец, дело пошло на лад. Из-под крепких рук юноши масло закапало быстрее. Афина улыбнулась. Смертный поднял на неё тёмные, искрящиеся глаза и неожиданно весело рассмеялся во всё горло. По завершении процесса, однако, обнаружилось, что основное количество масла осталось в корзине и на плите, а то, что отфильтровалось сквозь прутья, перемешано с доброй порцией жмыха. Богиня недовольно поморщилась. Что теперь делать? Хоть промывай его! А что, очень возможно! Жир легче воды, мы проверяли. Смертного снова погнали с поручением – к ручью, за водой. Он благополучно доставил почти полный кувшин, вызвав у Афины уважение быстротой, с какой это было исполнено. - Хорошо, а теперь принеси ложку. Масло толстым слоем плавало по поверхности воды, и девушка аккуратно собирала его ложкой в большую кружку. Собрать удалось не всё, но и добытого хватило бы на добрую груду лепёшек. Афина удовлетворённо посмотрела на плоды своих трудов. Первое достижение! Руки были грязными, хитон в жирных брызгах. Дикарь с аппетитом облизывал ладонь. Поднял с земли оливку, упавшую из корзины, потом показал на полную миску: - М? - Масло, - сказала Афина назидательно. Потом взяла в руки плод. – Олива. - Мас…лива? – неуверенно произнёс дикарь. Она рассмеялась: - Нет, не так. Некрасиво звучит. Маслина, вот! Зови её маслиной. Смертный улыбнулся во весь рот. - Маслина… - повторил он. Афина отметила про себя, что человек говорит так, словно рот его набит кашей. - Какой же ты… - с насмешливой нежностью произнесла она. – Совсем дурной! Дикарь, кажется, не знал, куда себя девать от распиравшего восторга. Внезапно он с гиканьем полез на самую верхушку каштана. И тут Афина услышала долгожданные шаги… Он шёл от моря усталой, широкой походкой на славу потрудившегося человека и улыбался чему-то своему. Она птицей полетела к нему, расставив липкие, грязные руки: - У меня получилось, Прометей! Получилось! - Что у тебя получилось, моя радость? – спросил он, улыбаясь ей с насмешливой нежностью. - Масло. Мы добыли оливковое масло. - Вижу. – Он оглядел запыхавшееся, перемазанное создание с головы до ног. - Нет, не видишь! – она потащила его к своему изобретению. – Во, гляди! Он не стал ругаться из-за испорченной скамейки. Он умел отделять главное от второстепенного. - В самом деле, масло. А кто это «мы»? - Мне помогал смертный. Вон он, скачет по деревьям, как обезьяна. - А-а! Слезай оттуда, Девкалион, пока не упал! - Ты его знаешь? - Да, он иногда помогает мне. Сообразительный парнишка. Но я могу тебя поздравить – до сих пор он сторонился других Бессмертных. - Ага!.. Прометей, но это же здорово! Я сумела что-то сделать сама, без твоей помощи! - Да, это здорово. А ты не хочешь умыться, а, Совёнок? Только ему она могла позволить так называть себя. В его обращении не было ничего обидного. На миг только стало досадно… Я только что добилась такого успеха, а он зовёт меня детским прозвищем! Но на него нельзя было сердиться. Поэтому она лишь пробурчала, вспомнив: - Ну, да! Отмоешься теперь! - На этот случай у меня есть мыло, - сказал он, аккуратно беря её за локоток, который был не таким липким, как всё остальное. Получив обещанное, она умчалась отмываться в бухту. Её мало заботило, что кто-то увидит её омовение. Ну, например, дикарь Девкалион, который всё ещё раскачивался на дереве… Она уже вытиралась, когда послышался треск ветвей, словно сквозь них падало что-то тяжёлое. - Свалился-таки! – констатировала Афина, и наскоро натянув мокрую одежду, кинулась обратно к хижине. Из дома уже бежал встревоженный Прометей. Девкалион лежал на земле без дыхания. - Убился! – ахнула девушка. Титан напряжённо вгляделся в побледневшее лицо юноши, потом вдруг встал на колени возле паренька, открыл ему рот, набрал полную грудь воздуха и приник к его устам. Снова вдохнул и снова выдохнул. И так до тех пор, пока парень не задышал сам. Тогда он изнеможённо откинулся и утёр пот, проступивший на лбу. Юноша пришёл в себя и глядел на них жалобно и непонимающе. - Глупый, - с нежностью сказала Афина. – Какой глупый! Ты дал ему красивое имя, Прометей. - Он его заслуживает. Видишь, какой умница! Если бы ещё хоть капельку соображения… ну-ка, мой мальчик, давай проверим, все ли кости у тебя целы! Он аккуратно ощупал паренька, который отнёсся к этому вполне доверчиво. - Всё в порядке, дурачок! Всё обошлось. Вставай, тебя дома заждались. Девкалион послушно поднялся, не сводя с него преданных глаз. - Иди домой, малыш! Когда смертный исчез, они некоторое время сидели потрясённо и молча. - Как я испугался! – наконец сказал он. – Жизнь смертного такая хрупкая. А тут – раз! – и душа вылетела из тела… - Ты поймал её, чтобы вдохнуть обратно? - Нет, об этом я не подумал. Наверное, с перепугу я просто поделился с ним своей. - Тогда он счастливец! В нём теперь живёт душа Прометея. Мне бы на его место! Они переглянулись с насмешливой нежностью и тихо рассмеялись. Потом она сказала, посерьёзнев: - Ты столько возишься со смертными. На Горе этого никто не понимает. Я тоже не понимала… до сего дня. Девкалион… он забавный и совсем уже разумный. Но ты, кажется, придаёшь этому ещё какое-то значение. Какое? Он вздохнул: - Как объяснить это в двух словах? Попробую… мы, Бессмертные, добились всего, чего могли бы желать. Но это не пошло нам на пользу. Горько видеть, как становятся жестокими себялюбцами те, кого знал другими… Нам не к чему стремиться, не о чем жалеть. Когда-то, после Титаномахии, мы ещё жалели о Первых, а теперь… молодые и не помнят этого. И так будет вечно. Но для чего это всё? Сила – для распутства, могущество – для удовлетворения своих прихотей? И зачем это нужно мирозданию? А смертные слабы и беспомощны. Они так нуждаются в нашей силе. Как дети в опеке взрослых… знаешь, я и сам прежде не понимал этого, пока не появилась ты. Нельзя жить по-настоящему полноценной жизнью, не дав ей продолжения… Твой отец удивлялся, почему я не постарел. Просто у меня есть ты, есть смысл, есть дело. Маленькая Богиня, ты своим появлением изменила меня до неузнаваемости! Я не могу отдать этот долг тебе – ты счастлива и ни в чём не нуждаешься. Значит, я отдаю его другим. Не знаю, понимаешь ли ты, о чём я… Она пожирала его глазами. Он спросил, меняя тему: - Как ты оказалась здесь? Забыла, что я ещё вчера ушёл к Лаврионским рудникам? - Нет, не забыла. Но на Олимпе невыносимо. Совершенно нечего делать! Я ждала тебя, искала, чем заняться… Она внезапно дёрнула его за хитон: - У тебя там какая-то штука на столе – я не смогла понять, что это такое! Расскажи! Она потащила его в дом, к плошке с чёрным веществом. - Это лак. Чёрный лак. Можно покрыть им керамику. Я придумал состав уже давно, но всё никак не решусь опробовать. - Почему? Давай возьмём горшок и… Он остановил её, ласково положив руку на плечо: - Во-первых, сейчас поздно. Скоро сядет солнце. Во-вторых, я ещё не придумал, как сделать лучше: покрыть сосуд лаком, оставив фигуры цвета глины, или же наоборот нарисовать им фигуры, оставив красный фон. И потом, есть ещё одно…я ведь почти не умею рисовать. Было бы жалко испортить такую идею плохим исполнением. Подождёт, это не срочно. Она опечалилась: - Жаль. - Да что там! Вот твоё изобретение – это по-настоящему здорово! Он повёл её наружу: - Дай-ка я разгляжу всё ещё раз. Как ты додумалась до этого? - Просто думала: а как сделал бы ты? Только у тебя всё получилось бы гораздо лучше. - Ну, что ты! Я живу рядом с рощей олив, но мне это и в голову не пришло, - честно сказал он. Афина задумчивым взглядом оглядела плошку с маслом: - Было ужасно трудно. Конструкция так несовершенна. И масла получилось мало. Надо было отдать его Девкалиону. Но он так убился, что вряд ли соображал, как следует. Я научу этому смертных. Можно? - Конечно, научишь, - тихо сказал он, и в его голосе ей послышалась гордость. Залитый закатным солнцем берег был невыразимо прекрасен… - Прометей, можно я попрошу тебя, - робко сказала она. - О чём? - Вдохни в меня душу, пожалуйста!.. Сильные руки обняли её тонкий стан. Губы приникли к губам. Она почувствовала почти невыносимое блаженство, ощутив его горячее дыхание. Ей хотелось чего-то ещё… с ней происходило что-то… большое и прекрасное… сердце лихорадочно билось – юное сердце бессмертной девушки, впервые охваченное ЛЮБОВЬЮ. Она обвила руками его твёрдые плечи… - Я так люблю тебя, Прометей! Сегодня я сходила с ума оттого, что совсем недостойна тебя – с твоим умом и сердцем! А я не хочу быть в твоей тени. Не хочу, чтобы ты жалел меня. Мне надо, чтобы ты гордился мною, ведь я – твоё творение! – она затрясла его плечи, жадно впивая взглядом нежную синеву его глаз. – Скажи мне, Прометей!.. скажи, стану я когда-нибудь такой? Я смогу быть равной рядом с тобой? - Ты просишь меня разглядеть твоё будущее? - Пожалуйста, ради меня!.. – её страстный взгляд молил. Он готов был сказать, что и так гордится ею. Но она хотела не этого. Она хотела ЗНАТЬ, чтобы не сбиться с верной дороги. Ради неё всё имело смысл. Ради неё он мог бы сделать и большее… Пусть Оно придёт!.. Он внезапно изо всей силы прижал её к себе и зарылся губами в её волосы. Он боялся, что она УГАДАЕТ – по внезапной дрожи, по глазам, в которых застыл отголосок грядущей муки… - Ты станешь Богиней Мудрости, Афина! Прекрасной, сильной, смелой. Смертные будут любить тебя, а ты станешь их защитой. И никто из богов не сумеет соперничать с тобой в блеске грядущей славы. Даже Зевс… Она затеребила его, чтобы задать САМЫЙ-САМЫЙ ГЛАВНЫЙ вопрос: - А ты, Прометей? А как же ты?..