Его смысл

Сегодня в синих, бездонных, как то самое море, о котором она грезит так часто, глазах вновь плещется грусть. Ребекка неловко промакивает бумажной салфеткой уголки губ, оставляя на белом смазанные отпечатки алой помады, смаргивает с дрожащих ресниц прозрачные жемчужинки слез, тут же, спохватившись, отирая их тыльной стороной ладони. Такая хрупкая, беззащитная сейчас, похожая скорее на простую семнадцатилетнию девочку, чем на тысячелетнюю бессмертную. — Ребекка, что не так? — получается резче, чем хотелось бы, и она вздрагивает вдруг, как от пощечины. Отворачивается, нервно комкая салфетку в тонких пальчиках, каждый из которых он целовал бы раз за разом, лишь бы она перестала плакать. Кол знает, в чем дело, что не так. Не знает, почему. Стекло крошится меж пальцев, и остаток крепкого виски растекается по столешнице неопрятными лужицами. Она молчит. Уж лучше бы кричала. О том, как устала, как надышалась пропитанным грязью и отвращением к себе самой воздухом, что снова уходит навсегда, без открыток на Рождество и встреч по четвергам. Он знал бы, что отвечать, а сейчас… — Кто он? — голый, однозначный вопрос. И как сложен порой ответ на него. Она убирает за аккуратное ушко белоснежную прядку, выбившуюся на лоб, воротит прочь взгляд, пленивший его столетия назад и утягивающий в бездонную пропасть по сей день. Закусывает нижнюю, припухлую губку, будто решаясь, сказать или смолчать, подвести черту или… — Мэтт. Он… — Мальчик-квотербек с волшебным колечком, променявший поприще бармена на значок шерифа. Ник прав, твой вкус явно оставляет желать лучшего. — язвит скорее по привычке, нежели действительно пытаясь кольнуть побольнее. — Кол, я не могу больше так… И ты… Дело не в… — Не во мне? Дело в тебе, быть может? Какое избитое клише, сестра, не находишь? — так тихо и сипло, что звук собственного голоса кажется чужим. — Я не… Ты ведь тоже… Мог бы найти себе кого-нибудь. Пожалуйста… — голос звучит тоньше привычного, словно кто-то щелкает по натянутой до предела струне. — А ты как всегда решила все за меня, да? Уволь, я отказываюсь от твоего столь заманчивого предложения. — Кол… — Дай мне минуту, Ребекка. Минуту, и ты скажешь мне, так ли хорош твой квотербек на самом деле. Обхватывает изящную кисть ладонями, чувствуя под пальцами, как запылала вдруг нежная, полупрозрачная кожа. А в следующее мгновение уже обхватывает точеную талию, обвитую тонкой тканью узкого платья. И губы касаются губ так осторожно и трепетно, будто не его ладонь тянется, чтобы стянуть с покатых плечиков тонкие бретели, будто она вовсе не пытается вырваться прочь… — Твоя минута истекла, — отталкивает его руки, словно и вправду следила за мерным ходом часов все это время. А потом с головой в пучину томного, изнеженного тысячами прикосновений безумия, когда умелые пальцы скользят под одежду, выводя замысловатыми символами нечто поистине колдовское на разгоряченной коже. — Моя, — шепчет, как шептал ей века назад, когда в тени трепещущих берез они, рука об руку принесли свое «Всегда и Вовеки». И только листья над их головами, что волновались на ветру, словно стихи вдохновенного поэта, слышали запретные слова, скрепившие брата и сестру на тысячи лет.

***

Телефон зазвонит на рассвете, и Ребекка бесшумной тенью выскользнет на балкон, чтобы не будить спящего рядом брата. Смахнет с глаз вдруг навернувшиеся слезы, и улыбнется в алое небо. Прости меня, Мэтти… Плотнее закутается в наспех наброшенную на голое тело рубашку, пропитанную самым родным на свете запахом: полынью, мятой и чуточку кружащим голову хмелем. Чем бы она дышала без него?