Закрой глаза

«Отсчет идет с момента встречи, ведь больше ничего не лечит, больше ничего не важно для меня», — слушая знакомую песню, я мысленно соглашался с каждым словом. Всё, что старался давить в себе наглухо два года, после встречи с Дюхой, после его уверенного вида, но прерывистого голоса, настойчиво требовало выхода, как трава пробивалась сквозь асфальт. В ресторанном сортире мне хватило выдержки ничего не сделать, ограничиться общими, ни к чему не обязывающими словами. И я даже не дернулся, когда Дюха прошел мимо меня с непроницаемым лицом. Но… Пора было признать, что мой эксперимент по вживлению себя в «нормальную» жизнь провалился. Наше случайное свидание, словно включенная лампочка в темной заброшенной комнате, высветило пустоту и паутину по углам моей души. Протяжный вздох рядом не заставил меня выключить радио в салоне, я проигнорировал намек Марины на мой дурной музыкальный вкус — как и во всем остальном, в музыке она предпочитала классику. Интересно, как бы она отреагировала, если бы увидела меня пятнадцатилетнего: в рваных джинсах, косухе, с длинными волосами? Наверное, решила бы что «подобный демонстративный вид призван заглушить внутренние подростковые комплексы». И, может, оказалась права, но мне нравилась тогда моя жизнь. В отличие от сегодняшней. И это было главнее, чем все психологические подоплеки: тараканы не выживают только в стерильной пустоте. Или там поселяются особенно крепкие особи. А со своими прусаками в голове я вроде как начал находить общий язык. Поэтому, не обращая внимания на поджатые губы жены, я подпел припеву: «Пока, целую, снишься-а», думая о совсем других губах — без какой-либо помады, зачастую шершавых и обветренных, но таких сладких и нежных. С последними аккордами мы въехали на территорию пейнт-клуба на Выборгском шоссе, где Дамир устроил корпоратив за неделю до майских праздников, справедливо рассудив, что у многих на долгие выходные есть свои планы и тратить весенний день на офисную тусовку согласятся далеко не все. Мероприятие предполагало присутствие спутников и свободный стиль в одежде, правда, Марина все равно отказалась надеть джинсы и отправилась в юбке, сказав, что бегать по полям и весям и пачкаться краской не собирается. Я не настаивал сразу по двум причинам: такие ноги, как у неё, грех скрывать под брюками, ну и Маринка не из тех женщин, что будут подавать мужу патроны, плюс у меня были кое-какие смутные подозрения, что свободное время на данном мероприятии мне не помешает. На входе в ресторан, где участники корпоратива сперва могли пообщаться в неформальном кругу и зарядиться энергией для игр на свежем воздухе, гостей встречали Дамир с Кариной. — Кариночка в прошлом году тут все сделала! — махнув рукой в сторону, с гордостью проговорил мой по совместительству работодатель и друг. — Ты меня захваливаешь, — голос у Карины оказался приятным, и сама она мне понравилась спокойствием и достоинством, сквозящим в каждом жесте. Когда видел её мельком в машине, не успел оценить, да и меня больше интересовал Дюха на соседнем сиденье, который буквально поедал меня жадным взглядом, считая, что делает это незаметно. — Мы тут только зеленый лабиринт проектировали да бельведер, — она тоже показала рукой на полускрытую обнаженными еще кустами беседку с резными стенками на небольшом, видимо, искусственно насыпанном холме. — И вообще, мы все тут старались, не я одна, ты же знаешь, — она прижалась к плечу Дамира, демонстрируя улыбкой всю извечную женскую мудрость — умная женщина, неудивительно, что муж ей так дорожил. Что, правда, не мешало ему изменять с симпатичными операционистками из зала по обслуживанию клиентов, но как Дамир говорил: «Бабы — это да! Но жена, жена — это святое». Я представил жену, Дамир — свою, мы обменялись приветствиями и комплиментами, и прошли с Мариной в зал в обнимку, наглядно символизируя идеальную пару. Народу было еще не очень много, и основная часть прибывших уже расселась за круглые столики, разбросанные по залу: пожрать и выпить на халяву — святое дело! Стоящая недалеко от дверей троица привлекала внимание своей легкой обособленностью от остальных. Двое были мне незнакомы, а третьим оказался Дюха. Я надея… догадывался, что скорее всего встречу его здесь, но не ожидал, что мы практически столкнемся в самом начале вечера. Да еще вот так, когда я с женой под ручку! Прошли мимо, я улыбнулся ему, а он даже не заметил, не сводя глаз с Марины. Та что-то щебетала про оформление банкетного зала, мол, развешивать по стенам головы убиенных животных — настоящее варварство, но я не слушал. Меня бесстыдно радовали промелькнувшие в глазах Дюхи шок и боль от того, что я со спутницей. Разве это не показывало, что какие-то чувства ко мне у него остались? Те, которые он так мастерски скрыл в прошлый раз. Вот только внутренний дестрой из-за вынужденного продолжения никому не нужной игры в долбаные приличия, в сраную эту нормальность начинал потихоньку доставать. Хотелось вырвать локоть из собственнической хватки жены, подойти к Дюхе, ничего не говоря и не объясняя, взвалить на плечо и унести куда-нибудь… На необитаемый остров. Где он сможет быть только моим. Где я буду только его. Схуяли вдруг такое навязчивое желание — не объяснить логикой, но наваждение продолжало расти в моей голове с той встречи в обед. Два года пытался задвигать мысли о нем куда подальше, иногда мне это даже удавалось — сейчас это… стало невозможным. Я, как настоящий джентльмен, соблюдающий придуманные кем-то правила, отодвинув стул для Марины, усадил её за столик, за которым были уже двое парней из аналитического отдела со своими девушками. Уселся сам и решительно взялся за бутылку водки. Как гласит закон Аррениуса: «Повышение температуры увеличивает скорость реакции», поэтому я смело решил поднять внутреннюю температуру сорокоградусными напитками. Вот явный плюс от Маринкиной правильности — раз она не пьет, ей и везти меня домой. Но, несмотря на алкоголь, несмотря на легкий треп за столом, следующие два часа тянулись неимоверно долго — я не мог постоянно оглядываться на тот столик, где сидел Дюха. Дамир толкнул речь о том, «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», потом были какие-то шутники с абсолютно не смешными бородатыми анекдотами, за ними музыка — два танца с Мариной, вино в перерывах, один с бухгалтершей, коньяк, четвертый с толстой девкой из кредитного отдела — тут уже снова понадобилась водка. Механически переставляя ноги во время нелепого топтания по паркету, я все время искал глазами Дюху, стараясь делать это незаметно. По количеству выпитого я должен был уже порядком набраться, но чувствовал себя абсолютно трезвым — не брал меня сегодня алкоголь, а вот настроение поганилось с каждой минутой. Дюха смеялся задорно, тоже танцевал — то с Кариной, то с той девчонкой, что была с ним рядом в начале вечера. В мою сторону вообще не смотрел. Слишком демонстративно, чтобы я поверил в непредумышленный игнор. — Итак! — музыка стихла, когда Дамир вновь взял в руки микрофон. — Теперь самое время для небольшой игры! Как гласит закон бизнеса: каждый сам за себя? Слава богу, в нашем коллективе он не работает, несмотря на то, что существует несколько филиалов, мы все — одна дружная команда, где любой может рассчитывать на поддержку остальных. Но, чтобы лучше прочувствовать важность слаженного взаимодействия в дальнейшем, сейчас все будут против всех. Правила просты: продержаться два часа и не дать себя подстрелить соперникам. Кто к концу игры останется без отметин — выиграл! Хитро закрутил Дамир: выдав лицемерное заявление на полном серьезе, он получил в ответ одобрительные крики подвыпивших сотрудников, уже искренне верящих в дружелюбие коллег. И дал им возможность оторваться по полной: на некоторых лицах появились мечтательные выражения — они явно предвкушали с каким удовольствием, а главное, безнаказанно, смогут засадить пару-тройку шариков с краской в ненавистные рожи начальников или подчиненных. — Те, кто хочет поучаствовать, пройдите в пункт выдачи снаряжения, остальным мы предложим театрализованное выступление известных… — Ты что? Пойдешь? — Марина удержала меня за руку. — Геш, ну это же детство какое-то! Казаки-разбойники! — Марин, расслабься, а? — мягко я вынул руку и двинулся к выходу, у меня были свои планы на следующие два часа. Желающих «впасть в детство» и поиграть в «войнушку» оказалось прилично, но Дюха остался сидеть за своим столиком. Ну нет, так не пойдет. — Слабо? — шепнул, проходя мимо него и, не дожидаясь реакции, вышел на воздух. Получив на руки костюм, защитную маску и «вооружение», я заметил знакомую светлую макушку среди ожидающих. Сработало! Отлично, теперь осталось сделать так, чтобы мы смогли пообщаться где-нибудь без посторонних глаз. Я должен был убедиться в своих предположениях. Должен был знать — нужен ли я ему так же, как раньше. Или он устроил свою жизнь и перестал быть брошенным щенком? Которым я стал ощущать себя сам. Потерявшимся, сбившимся с пути из-за понастроенных на ровном месте баррикад для защиты от… чувств? Идиот. Дождавшись, пока все приведут себя в надлежащий вид, распорядитель пейнт-клуба объявил, что есть пятнадцать минут на рассредоточение по территории, и народ тут же разбежался, как тараканы ночью при включенном свете. Я же рванул не вперед к виднеющимся деревьям вокруг открытой площадки, а назад — в обход самого здания; выждав минут пятнадцать-двадцать за хозяйственными постройками и смоля сигареты одну за другой, двинулся к той беседке, что показала Карина. Плохое укрытие — слишком на виду, слишком открытое, чтобы в нем прятаться, поэтому и искать здесь никто не будет. Никто, кроме того, кто мог бы подумать так же, как я, кто проектировал этот бельведер вместе с Кариной, кто не рвался в погоню за соперниками и кто не жаждал выместить мелкие офисные обиды стрельбой красками. Поэтому я абсолютно не удивился, увидев Дюху, сидящего на деревянной ступеньке при входе; привалившись спиной к одной из опор, он беспечно курил, подняв голову к небу. Я знал, что найду его здесь, чувствовал. Но… какого хрена он курит?! Раньше же не курил! — Привет, — подошел к Дюхе на расстояние трех шагов, но он все равно не заметил меня, пока я не произнес это. Он вскочил, а я демонстративно развел руки в стороны, держа маркер стволом в землю. — Я не сделаю ничего, просто хочу поговорить. Тут же мне в грудь прилетели шары, заляпав даже прозрачную маску синей краской. Черт, а это оказалось довольно чувствительно! Картинно подогнув ноги, я опустился на помост вокруг беседки, изображая смертельно раненого, и затих, лежа на спине. Минута тишины, надо мной голубое по-весеннему высокое небо. — Игорь? — в голосе неуверенность. Хорошо. — Игорь, ты… в порядке? Я молчал, кайфуя от забытой радости того, как нежно он произносит моё имя, и давая ему время заволноваться. Дюха не устоял, он приблизился и присел на корточки, с беспокойством заглянув мне в лицо. Рывок за руку — и он уже лежал у меня на груди, глаза без очков под пластиком маски — огромные, и взгляд растерянный. — Дюх, — левой рукой я снял сперва с него маску, потом с себя, правой прижал его к себе сильнее, — Дю-ха. Еще небольшой нажим — и мои губы встретились с его губами. Как мне не хватало этого… Перекатился на бок, удерживая его за плечи, еще раз провел языком по губам и выпустил из объятий, почувствовав, что первое замешательство прошло и Дюха напрягся: я не собирался его пугать или принуждать к чему-то. — Дюх, поговори со мной. — О чем? — он перевернулся на спину и теперь лежал лицом к небу, не глядя на меня. Но радовало уже то, что он остался рядом, а не сбежал, просто несказанно радовало — словно первый сделанный шаг в новую жизнь, где не надо будет притворяться, где забью на всё: на предрассудки и мнение окружающих. Как и жил раньше до своего морального самоубийства, только еще бы перестать анализировать и думать… Как оказалось, поговорка права: много думать — вредно. О чем мы могли поговорить? Например, о том, какого хуя он тогда свалил без объяснений? Что его не устраивало? Чего хотел добиться своим уходом? Да только ответы на эти вопросы я уже знал — до меня дошло намного позже, чем надо, но все-таки дошло. Чувства — не математика, в которой я разбирался, впрочем, это не являлось ни малейшим оправданием моей душевной слепоты. Он ждал, что я постараюсь его вернуть, пытался показать мне, как больно может ранить невнимательность и наплевательский подход. А я тогда встал в позу — «Не очень-то и хотелось», мол, ушел и скатертью дорога. Рассуждая по принципу кота Матроскина: «Мы его, можно сказать, на помойке нашли, отмыли, очистили от очисток — а он нам фигвамы рисует!», — лелеял в себе дурацкое оскорбленное эго. Мы оба не сумели сделать шаг навстречу, он — из гордости, я — из гордыни. Возвращаться к выяснению, кто прав, кто виноват — бессмысленное занятие, и привело бы лишь к новой ссоре, поэтому я сказал другое: — О чем хочешь. Можешь рассказать мне о себе, а можем… поговорить про небо, — «о чем угодно, только побудь рядом», — это уже про себя. — Про небо? — он чуть хмыкнул, но без презрения или недовольства. Его грудь заметно поднималась при дыхании, он волновался — я чувствовал это, потому что сам едва держал себя в руках. — Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его, — процитировал я заученный намертво в школьные годы кусок. — Князь Андрей так говорил про небо над Аустерлицем. Смотри, туча — цвета твоих глаз. Красиво. — Я не хочу с тобой разговаривать, — вдруг сказал он после паузы. — Ни про небо, ни про книги, ни про что. — Можем и помолчать. Приподнявшись на руках, я навис над ним и снова поцеловал, в этот раз более настойчиво, глубоко, просовывая язык между приоткрытых губ. Дюха ответил не сразу, замер на пару секунд, но потом будто очнулся ото сна: прикрыв глаза, он принялся целовать меня так же жадно, как я его. Его пальцы зарылись мне в волосы, гладя, лаская, а мои — рыскали по его груди в поисках пути проникновения: дурацкий камуфляж мешал прикоснуться к коже. Не знаю, сколько мы процеловались, я мог бы лежать так вечно, ни на секунду не парясь, что нас могут запалить нежеланные свидетели, мне было похуй на всех. Но в какой-то момент Дюха отстранил меня и тут же сел, глядя с непонятным выражением. Мне не понравился его взгляд, особенно то, что я не мог, как раньше, прочесть его эмоции. — Нет. Хватит. Я не хочу. — Ты хочешь меня, я же вижу, — положил на его пах ладонь, слегка сжав уже твердый член. — Ты замечаешь только то, что ты хочешь! Как всегда, впрочем! Да он тоже мог бы заметить, что я хочу. Уже собирался пошутить, но Дюха отодвинулся от меня и вскочил на ноги, я тоже поднялся. Мы стояли друг напротив друга, но момент единения прошел без следа, снова как чужие. Почему? У него есть кто-то? Да плевать! Никто не даст ему того, что мог бы дать я. То, что недодал ему два года назад. — Дюх, зачем ты врешь мне? Зачем ты врешь себе? Тебе не хватает меня, мне — тебя. Давай попробуем… — он не дал мне договорить, выставив открытую ладонь мне навстречу. — У меня все отлично, и ты мне не нужен, — а вот это он сказал, переведя дыхание, уже спокойно, четко выговаривая каждое слово. — У тебя есть кто-то? — Не твоё дело! Ну я так и знал, что нет никого! Задрав упрямо подбородок, он смотрел мне в глаза, слегка прищурясь, губы сжаты, во взгляде только злость, ни намека на скрытую просьбу приласкать, что раньше всегда был спрятан в глубине зрачков, когда он смотрел на меня. Ну не мог он ничего не чувствовать ко мне, не мог! В его поцелуях было и желание, и страсть. И член у него встал. Значит… — Ты научился блефовать? — я начинал заводиться: ну какого хуя он отрицает очевидное?! Хочет, чтобы я, как марокканский палас, расстелил перед ним себя и позволил вытереть ноги? Недостаточно того, что я чуть ли не бегаю за ним? Почему он не готов дать мне даже единственного шанса? Должна же была обида пройти за два года? И, на минуточку, пусть я был не прав, но ведь это ОН ушел, бросил меня. — У меня был хороший учитель, — он улыбнулся, но глаза оставались серьезными. — Чему ты еще научился? — Как же мне хотелось ему двинуть. Хлестнуть ладонью со всей силы по насмешливо искривленным губам, заехать в солнечное сплетение, а когда он согнется от боли, ухватить за волосы и… целовать жестко, грубо, кусая губы до крови, пока он не начнет стонать от желания, пока не попросит, пока не признает… Кровь стучала в сердце, отдаваясь чуть ли не болезненной пульсацией в члене, стояк причинял мучительное неудобство: чертовы джинсы под камуфляжем невозможно было поправить незаметно. — Например, не обращать внимания на чувства тех, кто рядом, преследовать только свои интересы, — он не отводил взгляда. — Я многому научился, поверь. И я поверил. Мальчик вырос. Но… таким я хотел его даже больше, чем раньше, желал до безумия. Чтобы он вновь был моим, чтобы подчинялся мне, а не смотрел отстраненно высокомерным взглядом. — На колени! — приказ вырвался спонтанно, я просто был не в силах видеть его таким чужим, таким… не принадлежащим мне. Сам не успел осмыслить, что рявкнул, как его ноги согнулись и он опустился передо мной на колени. На лице проступило сперва умиротворенное выражение облегчения, сменившееся почти сразу удивлением. Он тоже не ожидал — ни моих слов, ни собственной реакции. Я потянулся коснуться его подбородка пальцами, чтобы ободряюще погладить, показать, как скучал по нему. Хотел сказать, что я изменился, понял, каким мудаком был, что не дам ему чувствовать себя рядом со мной одиноким, что он нужен мне. Нужен, как никто, может, в этой жизни не был.