Закрой глаза

Толкаясь среди толпы встречающих в зоне прилета и высматривая жену, я пытался изобразить на лице хоть какое-то подобие улыбки, но получалось плохо: на табло расписания авиарейсов строчка, информировавшая о прибытии самолета из Праги, соседствовала с инфой о рейсе из Парижа. Париж — город влюбленных. С кем в него отправился Дюха? С тем, кто подарил ему часы? Ох, как я жалел сейчас о том, что был таким мягким в ту ночь в загородном доме! Надо было не доставлять Дюхе удовольствие, не проявлять нежность, не оставлять ему благородно время на раздумья, а ебать всю ночь, чтоб ходить утром не мог! Загнуть буквой Зю, связать, отхлестать ремнем по жопе и ебать! Как шлюху, как тварь, которой он и являлся! Играя со мной в недотрогу, трахался с кем-то! А я ему про влюбленность… в окно ещё лез, как мудак! Ну всё, больше я ошибки не повторю. Хотел Тему без секса, пусть не жалуется потом, что сидеть не сможет, пусть повыкручивается перед своим ебарем, объясняя следы на заднице! Блядь! Это что получается? Я всё равно готов согласиться на его условия?! Вместо того, чтобы дать ему сперва в морду, а потом под зад? Но ведь я тоже вроде как в устоявшихся отношениях… Кхм, даже больше… Как-то мне раньше не приходило в голову, что моя женитьба хоть каким-то боком касалась Дюхи: в моём мозгу, как и в сердце — он и жена не пересекались, как в геометрии Эвклида параллельные прямые. Для меня-то всё было понятно — как только он сказал бы Да, никого другого мне было бы не нужно. А для самого Дюхи? Как он относился к тому, что я женат? Ревновал? Злился? Или он считал, что мы оба в одинаковом положении — ищем на стороне то, чего не хватает с постоянными партнерами? Да… Может, я и поумнел в чём-то, но по большому счету, каким дебилом был, таким и остался: что мне стоило ему сказать, что разведусь завтра же! Почему он сам ничего не спросил меня о жене? Ни слова не обронил, что его задевает мой статус женатого. Его всё устраивало… Не успел додумать, увидев знакомое лицо, и растянул губы, надеясь, что моя гримаса выглядит более менее дружелюбно: — Привет! Давай чемодан. Как долетела? — вроде именно это принято говорить при встрече? — Привет! Игорь, познакомься, — Марина обернулась к мужчине, который шел с ней рядом, я только сейчас заметил, что она была не одна. — Профессор нашего университета Ян Аристархович Яблонских! — она произнесла это с таким видом, будто знакомила меня, как минимум, с Брэдом Питтом! — Очень приятно, я о вас много слышал от Мариночки, — импозантный мужик лет под пятьдесят протянул мне руку. — Ян. — Игорь. Взаимно, — я кисло улыбнулся, отвечая на рукопожатие и представляя, что именно он мог слышать. Вряд ли дифирамбы. — Подвезем Яна домой, хорошо? Что ему на метро толкаться? А у меня остался выбор? — Конечно, без проблем. — Вот чего мне сейчас не хватало для полного счастья, так это еще великосветского трепа с гением психфака. Но пока мы добирались на Блюхера, я был избавлен от необходимости поддерживать разговор. Марина с Яном уселись на заднее сидение и принялись бурно обсуждать то, о чем не успели договорить за пять дней в Праге и три часа полета: можно ли судить по популярной современной литературе о психическом здоровье нации. Очень актуальный вопрос! Один из представителей нации — то есть я — точно психически нездоров, и чем дальше, тем хуже. Ревность колола острыми ледяными иглами. Чувствами жить решил! Забыл насколько это больно? К концу поездки они сошлись на том, что наше общество существенно деградировало за последние двадцать лет, но даже остановка машины у типичной пятиэтажной хрущевки и моё: «Приехали!» — не смогли прервать их интеллектуальную беседу и выяснение, что же первично: низкий читательский вкус или отсутствие хороших авторов. — Из-за доступности интернета сейчас просто катастрофически выросло количество графоманов, которые на потребу публики выдают низкопробные тексты с обилием сексуальных сцен и насилия! Не брезгуя привлекать внимание откровенной похабщиной и матерщиной! Я бы запретил публиковать в сети вещи, не прошедшие хоть малейшую литературную цензуру. Чему сейчас учатся дети? — хорошо поставленным голосом вопрошал профессор и сам же отвечал: — Тому, что нет никаких норм! Неустойчивая психика подростков, как гибкая лоза — если её неправильно направить, она примет уродливые формы! Суициды, наркомания, душевная распущенность, сексуальные девиации, например… — Я покурю на улице, — проинформировал в пространство салона и, хлопнув дверцей, вышел из машины. Голова раскалывалась. И так настроение четвертый день держалось стабильно ниже критической отметки. По-простому — в жопе. А еще вчерашний вечер у родителей… Мама, заметив по моей серой роже, что что-то со мной неладно, принялась выпытывать с энтузиазмом палача-первогодки причину. Черт меня дернул сказать ей правду: «Знаешь, мам, у меня есть работа, квартира, жена, машина, даже собака. Считай, есть всё, что надо для счастья, да вот только нет его, этого самого счастья. И любви нет. Что бы ты предпочла: идеального меня по всем меркам, но несчастного, или сына — карточного игрока без постоянного дохода плюс с нетрадиционной ориентацией, но зато довольного жизнью и, может быть, даже счастливого?» Мама не нашлась, что ответить. Побледнев, она пробормотала без уверенности, что всегда желала мне только добра. А батя разлил еще по одной стопке с горкой и сказал тост: «Взрослым человека делает не возраст, а умение принимать самостоятельные решения». Больше они не задавали никаких вопросов, перевели разговор на нейтральные темы, только поглядывали иногда на меня: мама испуганно, отец сочувственно. Повезло мне с родителями. Но все равно было хуево. Самостоятельные решения — это прекрасно, но в отношениях двоих и решений нужно — два. И сейчас меня разрывало от решимости завоевывать Дюху, несмотря хоть на сотню его любовников, и от желания выбросить его из головы, вырвать из сердца… Предварительно переломав ему минимум пару костей. Когда уже докуривал сигарету, Ян вылез из Шкоды, обошел её и открыл дверь для Марины, придерживая за локоток, помог ей пересесть на переднее сидение. Джентльмен восьмидесятого уровня! Я вытащил из багажника его выпендрежный чемодан синей кожи и с нескрываемым облегчением попрощался с профессором Яблонских, надеясь, больше никогда не встретиться ни в качестве знакомого, ни тем более, пациента. Какие диагнозы он бы мне наставил, страшно было даже представить. — Ты мог бы быть более вежливым с Яном, — Марина взглянула на меня, когда я сел за руль. Не отвечая, я включил радио. — Ты не заболел, Геша? Ты какой-то бледный. — На работе устал, — не все же отдыхают почти половину мая, у некоторых с четвертого по восьмое рабочие дни. — Расскажи лучше про поездку, — дальше от меня требовалось лишь вовремя вставлять глубокомысленные замечания типа: «Да-а», «Ну и ну» и «Неужели». Но дома моё напускное спокойствие дало трещину. У меня еще хватило выдержки спокойно выслушать упрек за шерсть на обивке дивана: — Игорь! Сколько раз я повторяла, чтобы ты не разрешал собаке валяться на диване? Теперь придется пылесосить! Запри его в кухне, пока я разберу вещи, не хочу, чтобы шерсть попала на одежду. Отвел Флая на кухню, насыпал ему в утешение корма в миску и потрепал за ухом: он-то был не виноват, что мне срочно требовалась моральная поддержка, когда, привезя его из кратковременной ссылки от родителей, я гасил свою злость коньяком, валяясь на диване в обнимку с единственным дорогим и верным мне существом. Да, я ещё держался, закрывая кухонную дверь. На грани, но держался. Последней каплей стал подарок, который привезла мне Марина из Праги. Зная её, я не ожидал банальных магнитиков и не рассчитывал на бутылку Бехеревки или Абсента, даже не удивился, когда она достала из чемодана и протянула мне книгу. Фраза «Книга — лучший подарок» никогда не воспринималась мной как издевка, но смотря ЧТО это за книга! На глянцевой обложке той, что дала мне жена значилось: Ицхак Калдерон Адизес «Новые размышления о личном развитии. Здоровье. Совесть. Любовь»*. Не заметив выражения моего лица, Марина, вытаскивающая остальные вещи из чемоданного недра, добавила щедрой рукой масла в мой медленный огонь, да плеснула так, что мама не горюй! — Обрати внимание на вторую часть, глава «Супружество как школа», там есть очень интересные мысли, которые тебе было бы хорошо взять на вооружение. Ян считает… И я взорвался: — Я уже отучился в ней одиннадцать лет! И не хочу, чтобы моя оставшаяся жизнь напоминала, блядь, школу! И мне похуй, что считает твой профессор Еблан-ских! Марина оторвалась от развешивания платьев в шкаф и взглянула на меня с холодом в глазах: — Я не потерплю, чтобы ты разговаривал со мной в подобном тоне! Но её холод был как кубик льда, брошенный в лесной пожар. — А я и не хочу, чтобы ты терпела! — я подошел к ней вплотную и взял за плечи, глядя в глаза. — Знаешь, чего мне не хватало весь год нашего брака? Поставить тебя на колени и трахнуть в рот, грубо и жестко, — нажал руками сильнее, опуская Марину вниз, ноги она не подогнула и ей пришлось прогнуться, оттопырив задницу. — И чтобы ты не терпела, чтобы тебе нравилось это! Чтобы ты просила глубже, чтобы заглатывала мой хуй целиком! А потом я бы приковал тебя раком к кровати, высек плетью до красной жопы и ебал во все дырки, пока бы ты не обкончалась множество раз, до тех пор, пока бы не попросила пощады! — Ты… ты больной! — она отшатнулась от меня, но я схватил её за волосы, выворачивая лицом к себе. — Это не может нравиться! — Может. Поверь. — Игорь! Мне больно! Отпустил её и отошел, сел на диван, подперев лоб ладонью. — Я устал, Марин, устал… терпеть. Прости, что не оправдал твоих ожиданий, — поднялся, наблюдая, как удивление и шок на лице жены сменяются брезгливостью и отвращением. — Уйди, — она поднесла пальцы ко рту, словно её начинало тошнить. — Я не могу тебя сейчас видеть. — Это моя вина, знаю, но… я больше не могу. Я возвращаюсь к себе, — во всех смыслах к себе, и в квартиру и в свою жизнь без притворства. Прошел мимо, выпустил с кухни Флая, надел ему ошейник и поводок, проверил по карманам документы и деньги, снял с крючка в прихожей ключи от старой квартиры, взамен повесив от Марининой, и вышел на лестницу. Плохо получилось, грубо, но ни секунды я не жалел о том, что произошло — давно пора было. Вообще не надо было втягивать Марину в свои личные непонятки, клин клином вышибают — хорошая поговорка, но в моём случае не сработала. — Давай, Флай, по-быстрому погуляем и поедем, — пёс только этого и ждал и потащил меня во дворы. Вытащил телефон, чтобы выключить — не потому, что думал, что Марина, остыв, примется названивать, нет, она не будет, скорее, стоило ждать звонка от мамы, с которой невестка не замедлит поделиться «моим нервным срывом» исключительно, конечно, из заботы. Но задумался, глядя на экран… Два дня назад, по традиции на вечерней прогулке с Флаем, мне пришла в голову еще одна идея, где можно узнать про местонахождение Дюхи: может, я все-таки поспешил с выводами, взяв за основу «неверные исходные данные», как сказал он сам? И он сбежал от неуверенности, от страха, а не потому, что его ждал любовник с билетами на самолет в кармане? Когда встречался в клубе с Вовчиком, после звонка своему непослушному мальчику я набрал собственный номер — на всякий случай, чтобы оставить себе контакт дюхиного приятеля. Вот и решил ему позвонить, мало ли он знает, где дружка черти носят? — Привет! Это Игорь, помнишь, мы в клубе познакомились, ты вместо Андрея пришел? — как только Вова ответил, я не стал тянуть кота за яйца. — Ты не в курсе, где он сейчас? — Он-то, м-м-м, — судя по звукам парень что-то жевал. — В Париже, а что? Значит, всё-таки у меня были верные исходные данные. Флай недоуменно поднял голову, проверяя, из-за чего я замер столбом посередине парковой дорожки. — С кем? — Оу, ну я так-то не сплетничаю вообще-то, но если тебе интересно, то у него просто охуительнейший мужик! — я молча слушал, надеясь, что телефон не треснет у меня в руке. — Такой романтичный, это что-то! И не жмот! Во, Андрюхе повезло, правда? — Правда. Пока. — Щедрый и такой красивый, прям зве… — не дослушав словесный понос, швырнул трубку в кусты, в каком-то ступоре наблюдая, как Флай рванул следом за брошенным предметом, решив, что я с ним играю. Вся моя жизнь, блядь, долбаная игра! Правду Герман пел в своей арии на музыку самого, пожалуй, известного гомосексуалиста в мире. Или Меркури Чайковского в популярности затмил? О чём угодно думать готов был, только чтобы не про Дюху! Через минуту смартфон был снова у меня — слегка обслюнявленный и со следами зубов на пластике крышки, но всё еще работающий, более того, всё еще издающий звуки! — Знаешь, если ты хочешь его вернуть, тебе придется очень поста… Сейчас эти слова всплыли в памяти. Постараться! Все вокруг считали, что мне нужно быть кем-то другим, стать лучше, терпимее, идеальнее, блядь! Заебало всё! Я нажал кнопку выключения, как и тогда сделал, не дослушав до конца пламенной речи. Машинально провел пальцами по отметинам, оставшимся от собачьих зубов, и убрал мобильный в карман. — Молодец, Флай, что принес мне его в тот вечер, — потрепал по лобастой башке, ткнувшейся мне в колено. — Чего из-за всякой шлюхи хорошими вещами разбрасываться, верно? Ну ладно, он — не шлюха, это я идиот. Но всё равно… больно. Обойдя с псом квартал, я медленно побрел по направлению к машине. — Сейчас в магазин заедем, накупим всего, тебе — корма, мне виски, и устроим холостяцкий вечер, — открыв дверь, пропустил Флая внутрь, и, усевшись за руль, продолжил: — Что мы с тобой — два таких красивых, хм, кобеля — сучек, что ли, не найдем? Найдём! Флай разлегся на заднем сидение, высунув язык, слушал меня и — по глазам видел — был полностью со мной согласен. Вот и ладно. Он-то меня не променяет на «романтичного-щедрого-красивого». А я теперь, считай, холостой, абсолютно свободный, да завтра же зайду на сайт и найду себе кого-нибудь! Или вон Вовка тот же — чем плох? Симпатичный, веселый, простой как валенок — так это только плюс. Я же ему так и не рассказал, что такое флагелляция… Вот расскажу и покажу заодно. А его приятель пусть с кем угодно ебется! Хоть в Париже, хоть на Дворцовой площади! Обратится Дюха после парижской романтики за порцией боли и подчинения — выпорю. И всё. Не буду ничего ему говорить — пришёл, плетей получил по своей развратной жопе, ушёл. На его заднице всегда красиво смотрелись следы от… Ну что ж за блядство! Ну почему меня так переклинило на нём? Потому что он больше не принадлежит мне. Но я всё еще принадлежу ему… Играя сам с собой в вопросы и ответы, я доехал до магазина, где и накупил по полной программе жратвы: свиных отбивных на косточке, картошки фри, готовых салатов и прочих вредных вкусностей типа сигар — хули, гулять так гулять, прихватил бутылку виски и, подумав, добавил в корзину пару пива на утро, и не забыл про корм Флаю. — Что еще надо для счастья? — спросил у него, загружая пакеты на заднее сиденье, пёс промолчал, но скептически приподнял одно ухо. — Зануда! Давай радоваться тому, что есть! — верхняя губа у ретривера задралась в ухмылке. — У меня натуральнее получается! — я улыбнулся голливудской улыбкой в подтверждение, а он фыркнул, сволочь рыжая, и положил голову на подлокотник переднего кресла, показывая, что нифига мне не удалось его убедить. С Флаем блеф никогда не работал. У него чутьё отличное, что он и продемонстрировал, стоило мне открыть дверь в квартиру — пёс заворчал и застыл на пороге. В квартире кто-то был.