Закрой глаза

Как же хорошо, когда можно раскинуть руки в стороны, когда под спиной не жесткое ребро разложенного дивана, а нормальная большая кровать, на которой можно спать хоть поперек и никто не мешает… Никто? Твою ж бога душу мать! Куда опять смылся мой неуловимый Джо-Дюха? Я прислушался к ночной тишине, нарушаемой только редким шумом шин за окном, и вылез из теплого нутра постели: раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать! Кто не спрятался… Тот курил на кухне, стоя босыми ногами на плитке, отсвечивая бледной голой задницей при включенной светодиодной подсветке под кухонными шкафчиками. Я щелкнул выключателем, освещая кухню полностью, Дюха обернулся на секунду, зажмурился от яркого света и вновь стал дымить в приоткрытое окно. Следы с кожи не сошли и выглядели настолько привлекательно, что у меня снова встал. Который раз за несколько часов вечера-ночи? Сколько я сегодня кончил? Четыре? Нет, пять или шесть. Ого, не ожидал от себя! Интересно, а он-то как, нормально? Надо сбавить темпы, а то затрахаю своего мальчика, что ходить не сможет. Вот и хорошо, незачем ему ходить, не выпущу его из кровати даже на покурить. Подошел к нему, погладил по виднеющимся полосам — моё. Мой. Целиком. Дюха чуть выставил задницу, чтобы мне было удобнее, сделав затяжку, загасил сигарету в пепельнице и оперся на подоконник руками, изгибая спину, еще откровеннее предлагая себя — ненасытный, такой же, как я. — Знаешь, почему ты начал курить? — спрашивая, обнял его со спины, провел ладонями по груди, поглаживая и царапая ногтями соски. — Что? Просто так, думал, меня это отвлечет. — Это называется замещение. — За немногим больше года со свадьбы я поднатаскался в кое-каких вопросах психологии. — Механизм психологической защиты: замещение одного действия другим. Тебе не хватало моего члена во рту, ты всунул сигарету… — Нет, — Дюха рассмеялся. — Ты это придумал! — Про замещение? Или про то, что тебе не хватало? — Я опустил одну руку ниже, чтобы убедиться в том, что у него тоже уже стоял, конечно, стоял — моему развратному мальчику всегда мало. — Тебе ведь не хватало? — Да-а… — Значит, правда. И я очень скучал по твоему ротику, жаркому, нежному, — развернул к себе, а нажимать на плечи не понадобилось, он сам с готовностью опустился на колени. — По твоему… — он обвел языком головку, кончиком сунулся в уретру и вновь облизал. — Умелому языку… м-м-м, вот та-ак… — Дюха немного отстранился и, подняв на меня взгляд, улыбался в ожидании продолжения. — Скучал по твоим губам, — двинул бедрами, погружая член глубже. — По твоим блядским пухлым губкам… Взяв его за волосы на затылке, толкнулся еще глубже, уже без слов, лишь мысленно продолжая перечислять, чего мне не хватало всё это время: его готовности отдаваться, его откровенного желания доставлять мне удовольствие, блеска в глазах, когда он видит, насколько мне хорошо с ним, как нравится брать его вот так… Вот так! Так и еще… еще… Меня словно током пробивало насквозь наслаждением от каждого движения скользящих губ по стволу, от порхающего языка по головке, от жадных пальцев, ласкающих мошонку и тискающих мою задницу. До одури нужно было это ощущение его мягкости и покорности под моими нетерпеливыми толчками. Погладил левой рукой Дюху по скуле, еле-еле прикасаясь подушечками, а правой сжал волосы сильнее, он застонал от этого контраста боли и ласки, сжал губы плотнее, и меня накрыло, как ударной волной от взрыва, только в обратной последовательности — сперва волна от паха в голову, потом вспышка. Словно атомный взрыв произошел в мозгу и вырвался на поверхность спермой в приоткрытый с готовностью рот, поймавший и заглотивший разрушительную силу выброса энергии. Иначе весь мир бы разлетелся на осколки… По моим ощущениям — точно. Дюха спас всё человечество, нет, больше: насрать мне было на всё человечество — он спас меня. Я наклонился, схватившись за подоконник, как за последний ориентир поплывшей действительности, Дюха поцеловал меня в живот и поднялся, улыбаясь. — Я тоже очень скучал. И я рад, что ты пришел сегодня, даже если, — улыбка пропала, — ты завтра должен будешь уйти. — Не уйду. Ни завтра, ни… никогда, — притянул Дюху к себе, подсадил за бока на стол, разведя ему ноги в стороны, любуясь его возбуждением, тем, как блестит влажным глянцево-розовая плоть члена от выступившего предэякулята. — И тебя не отпущу. Возьмешь отпуск, уволишься нахрен, но в ближайший месяц, нет — два, я тебе одеваться не позволю! В глазах его мелькнуло что-то, и до меня в этот раз сразу — аллилуйя! — дошло, что именно он боялся произнести вслух. — Дюх, я расстался с Мариной, — под его недоверчивым взглядом стянул с пальца кольцо и, не оборачиваясь, не отводя глаз от его лица, протянул руку назад между рамами окна и разжал кулак, серебристый ободок тихо звякнул по металлу отлива. — Нет никого больше. Никого. Только ты и я. Закрой глаза. Когда он послушно закрыл веки, я стал целовать его шею, плечи, спускаясь ниже. Мне пришлось удержать Дюху за бедра, когда он попытался свести колени, промычав что-то типа: «Ты не должен…». Не должен, это он верно сказал, но мне хотелось. И не так, как я делал раньше — обычно, пару раз прикоснувшись губами к его члену, доводил до оргазма рукой. Нет, сейчас я собирался сделать минет по полной программе, прочувствовать то, что чувствовал Дюха, принимая меня в рот. Почему мне так сложно было сделать это раньше? Внутренние моральные блоки, зашкаливающий эгоизм, постановка себя на высшую, по сравнению с ним, позицию? Всё вместе. И всё это такая поебень, не стоящая ни единого краткого стона удовольствия моего нежного мальчика. Слышать, как он стонет под моими губами, ощущать его пальцы на затылке, прикоснувшиеся сперва робко и неуверенно, но с каждым моим движением всё сильнее сжимающие мне волосы… Его член находился у меня почти в горле, но это Я владел им, его эмоциями, управлял его наслаждением, решал, насколько сильно или глубоко позволить ему толкнуться внутрь. Я открывал это для себя, понимал, что значит — владеть отдавая. И это… было охуенно. Никаким литературным языком не описать то, что я вытворял своим и какой кайф получал от понимания, что Дюха плывет и растворяется в наслаждении, которое я ему дарил. Дарить подарки не менее приятно, чем их получать, это уж точно. — Игорь… я сейчас кончу… — не видел его лица, только запрокинутый назад подбородок: он выгнулся дугой, отпустив мою голову и упираясь прямыми руками на столешницу за собой. Оторвался лишь на секунду, чтобы разрешить ему не сдерживаться, и короткого слова: «Давай!» — хватило, чтобы мне в рот, как только я вновь обхватил головку губами, выплеснулась сперма парой толчков. Выпрямился и взглянул на Дюху, откинувшегося на стол с полусогнутыми в локтях руками. Он тяжело дышал всей грудью, глаза оставались закрытыми, а губы приоткрылись на выдохе, я поймал его дыхание, засосал язык, делясь его же вкусом, разделил на двоих всю полноту собственного озарения: не может быть любви, когда один дает, а другой лишь принимает без ответа. Как не может быть и неразделенной любви — она складывается взаимно с обеих сторон, только тогда получается цельная картинка: яркая и охуительнейше прекрасная, ради которой можно послать к чертям весь мир. И мне это удалось на оставшуюся ночь, которую мы провели не разжимая объятий, словно боясь вновь потерять друг друга. Следующим утром свежепосланный мир заявил о себе требовательным звонком в дверь, поддержанным гавканьем Флая, и в тот же миг Дюхин мобильник отозвался громкой мелодией. Реальность — настойчивая сука. «Блядь!» — прозвучало синхронно на два голоса. Дюха заржал и закопался поглубже под одеяла, прихватив с тумбочки трезвонивший гаджет, а я поплелся вниз, натянув только джинсы, валявшиеся у кровати. Спускаясь по лестнице, мысленно делал ставки на то, кого же я увижу за дверью и, конечно, выиграл: там обнаружилась мама. — Я не могла до тебя дозвониться, — не дожидаясь, пока я отойду от двери, она вошла в квартиру. — Всё правильно, я отключил телефон, — надо было и дверной звонок вырубить нахер, не догадался, блин, вчера! — Мне надо с тобой поговорить, мне позвонила вечером Марина… — мама застыла в прихожей, глядя на вторую пару мужской обуви. — Ты не один? — Нет, не один, — как же классно так говорить и, более того, понимать, что это действительно так — я больше не один. — Если ты не возражаешь, мы бы поговорили на прогулке, Флая вывести надо, — как вежливей показать дражайшей родительнице, что сын, мягко говоря, не в восторге от её визита, я не знал. — Только оденусь, подожди минуту. Не дожидаясь согласия, взлетел наверх в спальню, быстро оделся, чмокнул Дюху, который продолжал с кем-то болтать, шепнул ему в свободное ухо: «Я ненадолго» — и спустился обратно вниз. — Пошли? — Флай воспринял вопрос с энтузиазмом, мама — нет, но покинули квартиру мы все втроем. — Игорь! — только мы вышли во двор, «серьезный разговор» начался. — Что происходит? — Я ушел от Марины, — пока мама открывала в шоке рот, я быстро продолжил: — Никаких «подумать», «обсудить», «не торопиться». Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Зато… — я обнял её за плечо и прижал к себе. — Зато я счастлив. — Ох… — столько грусти, доходящей до отчаяния, в одном выдохе я слышал в последний раз, когда она забирала меня пятнадцатилетнего из отделения милиции, куда я попал с друзьями за распитие спиртных напитков — то есть дешевого портвейна — на ступеньках Казанского собора. — Я надеялась… Вы так красиво смотритесь, и Мариночка — умница, красавица… Ну почему, Игореш? — Ма-а, ну не надо, а? Сердцу не прикажешь. — Но, может быть… — Нет. Не может. Мама опустилась на скамейку, мимо которой мы проходили, и стала механически гладить Флая, задумчиво глядя на пустую футбольную коробку. — Это парень, да? — Да, — отрицать бессмысленно: она видела кроссовки, которые явно не могли принадлежать мне — такие молодежно-выпендрежные я бы в жизни не купил. Да и не собирался я прятать Дюху, и скрывать свои отношения тоже: родители пережили как-то в прошлый раз, теперь им должно было быть легче — опыт-то уже имелся. — Ты нашел какого-то парня вместо… — Не какого-то. Ты его знаешь. Мама резко повернулась ко мне и схватила меня за рукав: — Андриян? Ты снова с ним? Он же сам от тебя ушел! Игорь!Ты совершаешь ошибку. — Нет, ошибку я совершил два года назад, когда позволил ему уйти. Больше он не уйдет. — Он молодой мальчик, у него ветер в голове — сегодня одно, завтра другое. А ты потеряешь хорошую жену, разрушишь всю жизнь… Она искренне переживала за меня, но, пытаясь меня переубедить в моем решении, лишь сотрясала воздух. Я не прерывал монолог, знал, что маме надо высказаться. Лишь отпустил Флая с поводка, чтобы он побегал, и следил за ним глазами. Перечисление грядущих катастроф продолжилось, я узнал, что Дюха наверняка долго со мной не пробудет: «Дважды на те же грабли даже дураки не наступают! Не получилось тогда, не срастется и сейчас!», что меня уволят с работы, если узнают о «нетрадиционной ориентации», что я останусь в старости совсем один и никто не подаст мне стакан воды. Но завершила свою речь мама неожиданным вопросом: — И что ты будешь делать потом, когда он бросит тебя? Даже если у тебя самого это не блажь, ты же не сможешь удерживать его насильно? — Надо будет, смогу, — я улыбнулся маме, представив голого Дюху, сидящего в клетке. — Я знаю всё, что ты сказала и, может быть, так всё и будет. Но когда я буду умирать в одиночестве, я буду помнить, что любил и был счастлив. И хрен с ним, этим стаканом воды, помру с жаждой. Мама махнула на меня рукой: — Ты с самого детства был упрямым, как осел! Делай, что хочешь! Но знай, что я тебя не одобряю. И, — она пристально посмотрела на меня: — Игорь, пожалуйста, поговори с Мариной еще раз. Нехорошо так бросать её, она ведь не сделала тебе ничего плохого. Объясни ей потактичнее, что дело… — Не в ней. Я понял, — разговор начал меня утомлять, что толку перетирать из пустого в порожнее? — Хорошо, я заеду к ней сегодня и всё объясню, — да и вещи не мешало бы забрать, там ноут остался, шмотки, кое-какие мелочи. — Я буду спокоен, вежлив и предельно тактичен, — добавил на испытующий мамин взгляд. Она, конечно, осталась недовольна разговором, и вряд ли я смог её убедить, что именно Дюха — тот, кто мне нужен, но больше не пыталась настаивать. Отказавшись от моих предложений подвезти или вызвать такси, мама медленно побрела к остановке. Глядя ей в спину, я особенно остро чувствовал свою вину, не перед Мариной — перед мамой, за то, что так и не смог оправдать её надежд, не стал тем сыном, о котором она мечтала. Правда, чувство вины недолго мной владело, я быстро выбросил все неприятные мысли из головы, вспомнив о Дюхе, о том, что он ждет меня в моей постели. По пути позвонил Дамиру и сказал, что беру пару дней за свой счет: "Да чего уж там, гуляй до одиннадцатого, сейчас затишье по кредитам, без тебя справятся", — не успел ответить, что с двумя днями так на так и выходит, как он добавил: "Должен будешь", — заржал и отключился. Дюха меня ждал, но не совсем в постели, как оказалось. Когда я вернулся, он шебуршал на кухне и варил кофе, к моему разочарованию, одетым. — Я разрешал тебе одеваться? — резкий звук моего голоса заставил его дернуться, и турка в его руках опасно наклонилась над плитой. — Когда я спрашивал, ответа не было, а молчание — знак согласия, — он улыбнулся и фыркнул, взметая челку со лба. — Ах ты, маленький, наглый… — пара шагов и он в моих руках, сжал его за бока. — Не заметил, что меня не было, да? Так увлеченно разговаривал… — укусил его за ухо. — С кем? — Осторожно, у меня в руках горячее оружие! — помахав медной туркой перед собой, он все-таки пристроил её на горелку. — Оно тебя не спасет. Ответь мне! — Мне звонила заказчица, она не уверена, что её розы пережили зиму, просит приехать меня, чтобы посмотреть. Это недалеко, под Пушкиным, — через весь город — недалеко, конечно. Зато почти рядом с квартирой Марины. — Ты же отпустишь меня? Ненадолго? Сперва я не понял, почему он спрашивает, уже хотел рассмеяться и ответить шуткой, мол, отпущу, если только заказчице лет семьдесят и то предварительно нацеплю на его член пояс верности. Но вовремя заткнулся — не всё так просто: своим вопросом Дюха неосознанно показывал, что моё доминирование распространяется не только на время сексуальных игр. Ему требовалось большее. Что я не смог дать ему два года назад, боясь принять ответственность за его жизнь. Тот небольшой контроль в прошлом, что я осуществлял: вопросы об учебе, напоминания вскользь про рефераты и зачеты, формальные запреты на студенческие тусовки — ни к чему не обязывающая мелочь с моей стороны, пустые слова, не несущие под собой настоящей заботы… Я не интересовался его жизнью по-настоящему и в свою не пускал — существовал рядом, но не вместе с ним. И Дюха это чувствовал. Поэтому и ушел. Сейчас он спросил, не вкладывая особый смысл в слова, я слышал это по легкой интонации в голосе и тому, что серые глаза смотрели на меня спокойно и с улыбкой, но сам факт подобного вопроса о многом мне говорил и многое объяснял. Поэтому ответил без подколов и тщательно подбирая слова: — Я не потребую от тебя бросить работу или учебу, — провел рукой по светлым волосам. — Но ты должен знать, что с этого дня я буду контролировать каждый твой шаг: куда, с кем, на сколько. И только с моего разрешения! — ухватил за затылок и запрокинул его лицо к себе. — Ты понял? — Да-а… — то, как он выдохнул своё согласие, подтвердило мою правоту: именно это ему требовалось. И сейчас я был готов стать для него по-настоящему опорой, а не просто любовником с не совсем обычными пристрастиями в сексе. — Кофе! — в последний момент Дюха успел подхватить турку с плиты, останавливая бег ароматной коричневой шапки. — Адрес, имя, и сколько времени тебе понадобится? — не мешая ему разливать кофе по чашкам, я отошел в сторону и уселся за стол. — Да там на полчаса вопрос, имя — Инна Владимировна, а адрес… На Волхонском шоссе, я не помню номер дома, — он виновато посмотрел на меня. — Плохо! — мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не улыбаться во весь рот от его смущенного вида. — Как можно не помнить адрес своей заказчицы? — дождавшись, пока его руки станут свободными, я дернул его за запястье и усадил к себе на колени. — Мне придется наказать тебя за такую халатную забывчивость. — Я исправлюсь… — он млел и терся об меня спиной. — А кто приходил к тебе? — перевернувшись, он оседлал меня верхом. — Мама, — поцелуй в губы. — Она очень рада, — еще один поцелуй. — Что мы с тобой снова вместе, — засосал его рот жадным собственническим жестом, чтобы не пришлось объяснять ничего дальше. Но не тут-то было, на такую простую уловку Дюха не купился. — Ты серьезно? — он вывернулся из моих объятий и встал, направившись к холодильнику за едой к завтраку, распахнув дверцу, задумался и достал сыр и твердокопченую колбасу, купленные мной вчера. — Бутерброды? — Да. На оба вопроса, — и перевел тему, пока он не стал расспрашивать дальше. — И раз уж ты собираешься в Пушкин, мы могли бы совместить полезное с полезным, — на вопросительный взгляд я пояснил: — Сделаем так. Ты ведь не на машине? — утвердительный кивок, без отрыва от поглощения бутерброда — проголодался за ночь-то. — Поедем на моей через Московский — там я выйду, ты съездишь в Пушкин, спасешь розы, потом заберешь меня, заедем к тебе, соберешь вещи и — домой! — Домой? — я так и рассчитывал, что он пропустит мои дела на Московском, среагировав на окончание фразы, правда, не был уверен, что уложу разговор с Мариной и сбор шмоток за то короткое время, что он провозится с цветами, но, значит, подождет меня в машине. — Ты надеялся жить отдельно? Зря. Теперь ты никуда от меня не денешься и никакой свободы у тебя не будет, — в подтверждение я сожрал кусок булки с колбасой за два укуса. — Х-хорошо, — он чуть не подавился сыром от моего безапелляционного заявления. — Ага, мне тоже нравится. — Ты поедешь разговаривать с женой? — блядь! Дюха все-таки не пропустил мимо ушей. — Да. Это быстро, никаких проблем, — недоверчивый взгляд, тут же переведенный в сторону, а его рука потянулась к пачке сигарет. Нервничает. — Дюш, я просто соберу вещи. Мы уже всё обсудили с Мариной. Еще до майских, просто не успел тебе сказать на даче у Дамира. Нет, не ложь. Небольшое преувеличение: я не хотел, чтобы он волновался, не хотел, чтобы считал еще себя в чем-то виноватым за исключительно мои косяки. Дюха закурил, прищурив глаза: — Это из-за меня вы расстались. — Нет, из-за велосипедистов, — вспомнил я старый анекдот с вопросом, кто же во всем виноват. — При чем тут велосипедисты? — Дюха в силу своего возраста его не знал или не сообразил, на что я намекаю. — Так же, как и ты — ни при чем. Если не считать, что велосипедистов я не люблю, особенно на трассе, знаешь, как они противно хрустят под колесами? — Игорь! — Дюха не рассмеялся, ну да, шутка-то так себе вышла, и глаза его оставались настороженными. —  Дюх, я очень люблю велосипедистов, почти, как тебя! — допил кофе и встал за ним, прижимаясь грудью к его плечам. — Не волнуйся, всё хорошо. У меня так просто охуенно, когда ты рядом. И мне никто больше не нужен. Просто помни об этом. Ладно? — Ладно, — он кивнул и загасил сигарету. — Я постараюсь. — Ты уж постарайся, а то — высеку! — прорычал ему в ухо жутким шепотом. За то время, что я плескался в душе, Дюха успел договориться с заказчицей, что приедет к ней через пару часов, поэтому времени на секс не осталось, но уже перед выходом я приказал ему спустить джинсы. — Что? — он сперва остался с голой задницей, а потом только спросил — до чего же мне нравилась эта черта в его характере! — Чтобы ты лучше помнил, что ты — мой, — ответил я, достав из кармана плаг и демонстративно облизав его с самым непотребным видом. — Поворачивайся! — дождавшись, когда он развернулся и нагнулся, пристроил металлический закругленный кончик между ягодиц — за ночь я неплохо разработал своего мальчика и анальная пробка вошла легко. — Вот так! Теперь не забудешь? — Не-ет, но я бы и так не забыл… — не дал ему договорить, коротко поцеловал и шлепнул по заднице на выход из квартиры, Дюха только ойкнул. Если бы так просто и легко, как с Дюшей, я мог бы объясниться с Мариной… Пока Дюха регулировал под себя сиденье и зеркала в Шкоде — мы решили, что он сразу будет за рулем, я не садясь в салон позвонил ей и обрадовал в кавычках своим скорым визитом. Звоня в дверь, которую около года открывал своим ключом, я испытывал дикое желание развернуться и сбежать вниз по ступенькам — хуй с ними, с вещами, куплю новые, но объясниться окончательно надо. И чем быстрее, тем лучше. Рубить, так сразу, а не частями. И, в конце-то концов, я же не с базарной бабой иду отношения выяснять: истерик и душераздирающих сцен с битьем посуды и заламыванием рук можно не опасаться. Что и подтвердила открывшая мне дверь Марина: она выглядела спокойно и весьма неплохо — никаких покрасневших глаз, запавших щек и что там еще должно быть у женщин при расстройстве? Ведерко мороженого в руке? Так его тоже не было. — Привет, — она улыбнулась мне привычной улыбкой, настолько обыденной и спокойной, что я бы не удивился, если бы получил традиционный поцелуй в щеку, но нет — Марина обошлась без него. — Привет, проходи. Мы прошли в гостиную, которую я покинул только вчера, но за время меньше суток в ней кое-что поменялось: диван был передвинут к другой стене, шторы сняты, на подоконнике стоял таз с водой и несколько бутылок с моющими средствами, на столике лежали губка и ворох тряпок. И пахло хлоркой. Не замечал раньше, чтобы Марина устраивала себе психотерапию генеральными уборками. Но ведь раньше я и не видел, как она ведет себя, когда расстается с мужем. — Уничтожаешь следы моего присутствия? — на полу спальни в открытую дверь виднелись пара больших сумок из Ашана, доверху набитых вещами. — И вещи мои собрала, спасибо. — А ты снял кольцо. Быстро. Подлец! — Марин, давай… — но договорить: «Давай не будем ругаться и обсудим всё мирно» — мне не удалось, видимо, у каждого есть своя граница соблюдения приличий и удержания благопристойной маски. — А давай ТЫ выслушаешь меня! — ого, вот это поставленный голос преподавателя, такой с самых задних рядов в аудитории спящих поднимет! Как гласит народная мудрость: «Спорить с бабой, что свинью стричь — визгу много, а шерсти ноль», поэтому я расслабился, пристроил аккуратно зад на комод рядом с диваном и стал внимать, попутно обтекая. Не то, чтобы я узнал много нового о себе, меня скорее заинтересовали формулировки: не употребив ни единого матерного слова, Марина смогла высказать всю гамму своего негодования и презрения к «неандертальцу без малейшего признака интеллекта», которого «не интересует ничего, кроме удовлетворения животных инстинктов в самой их низменной форме». — Из-за тебя я год не могу дописать диссертацию! Тебе постоянно требуется то еда, то чистые носки, то еще какая-нибудь… — Хуйня? — подсказал я провокационно. Да, желание есть пару раз в день действительно крайне эгоистично, а ведь еще и носки… — Мелочь, не стоящая ни моего внимания, ни моих сил! Я пыталась мириться с твоими… — Выебонами? — С твоими странностями, — «а эта странная фраза: собака — друг человека», — мне пришлось сильно закусить губу, чтобы не сорваться на ржач, представив на месте Марины Нонну Мордюкову. Почему-то мне было дико весело — странная реакция на серьезный разговор, видать, ночью я хапнул столько эндорфинов, что жизнерадостность из меня так и пёрла. А может, всё дело в том, что я понял: настаивать на сохранении нашего брака Марина не будет — сразу как гора с плеч. Но сделав мрачно-грустный хлебальник, я продолжил выслушивать перечисление моих косяков: невнимательность — забыл поздравить тёщу с восьмым марта, неуважительность — ни разу не согласился с мнением тестя... А как мне было с ним соглашаться, если этот престарелый тру-патриот каждую нашу встречу заводил шарманку о величии Советского Союза, о том, что: "Жаль, не успели завоевать весь мир", и о гениальности лично товарища Сталина? При этом занимая теплое местечко в администрации Центрального района. Спасибо, что я держался и морду ему не бил, даже не спорил: либо переводил тему на хоккей, либо тупо молчал. Ну и под конец, конечно же, Марина выложила свой главный козырь — моё нежелание иметь детей. Тут я все-таки не удержался: — А как же диссертация? Её, кормя грудью, особо не напишешь, памперсы, бессонные ночи, как насчет ВСЕХ прелестей материнства? — Сейчас полно смесей, вовсе не обязательно превращать себя в дойную корову, — во взгляде превосходство разумного существа над непонятным куском биомассы. — А бессонные ночи… Есть няни, детские сады, бабушки, наконец! И, пожалуйста, не прерывай меня! Выставил ладони навстречу, показывая, что она может продолжать, а сам в очередной раз порадовался произведенной вазэктомии — только представив, как жил бы ребенок, если бы мы его все-таки заделали, мне уже стало его жалко. Дальше я не пытался влезать в монолог — вторая женская обвинительная речь за сегодня в мой адрес, рекорд, однако, — который закончился выводом о том, что Марине жаль потерянного со мной года, но за всякий опыт приходится платить и это ей еще повезло, что я достаточно быстро раскрыл свою сущность. Тут у меня снова вылез образ великолепной Мордюковой: «Все это время он искусно маскировался под порядочного человека». С трудом сохраняя покерфейс, я согласился, что на развод Марина подаст сама и покинул квартиру, прихватив две сумки со шмотками и ноутом, лежащим сверху — вот и весь итог годовалого брака. Легко отделался. Выйдя на улицу и вздохнув полной грудью весенний шальной воздух, с чувством произнес облакам: «Спасибо!», а ведь мог бы так просуществовать и дольше, втянулся бы в лямку «простого человека», привык, утешая себя, что все так живут и ничего… Да ну нахуй! Достал телефон и набрал Дюху: — Ты где? Я уже всё, жду тебя. — М-м-м, — какие-то посторонние шумы, громкий мужской голос на периферии возмущенно матерился. — Я… тут такое дело… — он еще не успел продолжить, а по позвоночнику пробежал холодок. — Ты только не волнуйся… Отличная, блядь, фраза! Сразу успокаивает! — Дюха! Харе пиздеть, по делу говори, что случилось? — тишина. — Дюх? — Я... машину слегка... — "Да нихуясе слегка!" — голос на заднем плане. — Ну не слегка... — Ты цел? — Да, — фух, ну это самое главное. — Адрес говори, я сейчас тачку поймаю, приеду, — пока слушал, куда ехать, прижав мобильный плечом, смотрел на две сумки у меня под ногами: повезет какому-нибудь бомжу сегодня, приоденется неплохо. Рванул за ремень чехол с буком и быстрым шагом вышел на Московский. Около метро всегда таксисты паслись — аэропорт недалеко, понятно. Через несколько минут я уже ехал выяснять, во что же влип мой неугомонный мальчик — третий вариант перевода его ника Unruly boy, как я мог об этом забыть?