Too very so much

— Спишь и видишь, как я тебя убиваю? — Чунмен хотел бы звучать увереннее, очень хотел бы, но то, что делал с ним Чонин, не оставляло шансов. — Как кромсаю на колбаски? — Чонин вдруг принялся гладить ладони Чунмена пальцами, и это оказалось настолько приятно, что испугало Чунмена до учащенного дыхания и мурашек под лопатками. — Если ты не перестанешь, я обещаю, что до завтра ты не доживешь… слышишь? .. слышишь?! — В курсе, что когда ругаешься, к тебе так и тянет, а? — не удержался Чонин, медленно, словно под гипнозом, ведя подушечками вдоль запястья и по предплечью, вынуждая чужие манжеты нехотя обнажать бледную кожу. — Не смей… — Чунмен боялся пошевелиться: чужие прикосновения дарили ошеломительные ощущения. Такие интимные, такие взрослые для того, кто мало представлял, что значит ласка. — Перестань сейчас же… я ведь, правда, прямо сейчас тебя убью… правда же! — Тогда сделай так, чтобы я умер удовлетворенным, ладно? — Чонин чуть повернул голову, прижимаясь губами к узкому запястью. Позволяя дурманящему туману беспрепятственно пробраться к себе в голову, лишая хоть каких-нибудь отголосков чего-то здравого. Кожа оказалась прохладной и нежной. А еще по-особому вкусной. Медово-ореховой. За стеной что-то громко упало, сразу же послышались приглушенные голоса, а чуть позже торопливые шаги и смех. Чунмен вцепился пальцами в чужую рубашку и крепко зажмурился: Чонина не хотелось останавливать, так сильно не хотелось, но… — Немедленно прекрати, — едва слышно, опуская голову и прячась за челку. — Мои родители могут войти в любой момент. — Все равно, — сорвалось с языка, совсем не советуясь с головой. — Не все равно, — Чунмен не поднимал головы и отчаянно боролся с собственной накатившей слабостью. Чонин словно уговаривал его не останавливаться. И обычно это не работало с Чунменом. Обычно. Но Чонин — это совсем не то, что с Чунменом обычно случалось. Чонин — это с макушки до пят абсолютно необычно. — Ты не слушаешь меня… я же твой хен, в конце концов… ну! Чонин и, правда, почти не слушал. Смысл слов куда-то уплывал, оставляя ему только новые нотки знакомого голоса. — Не хен, — смуглые пальцы соскользнули с чужих рук, опускаясь к пояснице и резко подтягивая старшего к себе, —, а что-то более интересное, — почти касаясь губами покрасневшего уха. Чунмен тихо охнул, хватаясь пальцами за чужой воротник и оставляя пару случайных царапин на смуглой шее. — Ты совсем… — Ребенок, красивый мальчик, чаю не хотите? — из-за двери послышался женский голос. Чунмен с ужасом вскинул голову, и прежде чем сообразить, крикнул: — Спасибо, мам, мы сытые! — Ну, если что, я на кухне, зовите, — мимо комнаты простучали домашние тапочки. Мама даже дома умудрялась носить каблук, пусть и маленький. — Хоро…шо, — Чунмен судорожно выдохнул, чувствуя, как сердце заходится бешенным ритмом. — Я так сильно тебе не нравлюсь, что ты хочешь меня порешить в собственной квартире с помощью родителей?! — Твою мать, — тихонько хихикнул гитарист в шоколадные волосы. Уровень адреналина в его крови резко подскочил. — Знаешь, по-моему, твоя мама слишком любит тебя, чтобы убивать, — расслабляясь и разрешая себе зарыться носом в окрашенные пряди. — Но ты, видимо, считая меня «чем-то интереснее, чем хен», все же ненавидишь, — Чунмен, кажется, падал. Падал куда-то глубоко-глубоко. Чонин не выпускал, не отходил, продолжал прикасаться, а Чунмен всегда был так слаб, когда дело касалось его волос. Вот и сейчас, простая, незамысловатая даже и не ласка толком, вытолкнула из легких весь воздух, заставляя прикрыть глаза и на минуту, на пару секунд всего лишь, позволить себе насладиться происходящим. — Конечно, ненавижу, — усмехнулся Чонин, замечая особенную реакцию. А вот, кажется, и ахиллесова пята. Вернее, ее отголоски. Это уже интересно. — Как мне теперь объяснять царапины, м? — гитарист был всего в паре миллиметров от шоколада волос, дразня близким дыханием. — Мама отомстила за бестолкового сынка? — Чунмену не хотелось открывать глаза. По спине табунами бегали мурашки, а пальцы подрагивали от желания снова пройтись по покрасневшим царапинам на смуглой коже. — Ты не собираешься меня выпускать? — Неа, — мазнув губами по уху и спускаясь ниже, цепляя языком мочку. — И не надейся, — забираясь смуглыми пальцами за ремень школьных брюк, словно дразня. Чунмен резко дернулся вперед, испугано охая и замер… наверное, не стоило настолько близко приближаться к Чонину. Определенно не стоило, но…, но так случайно получилось! Все из-за того, что тот творил! — Не делай так… — голос Чунмена внезапно захрипел, когда худые лодыжки столкнулись друг с другом, оказываясь позади ног Чонина. — Почему? — выдохнул гитарист, задевая зубами бледную кожу. От чужого тепла. От чужого голоса, что сейчас звучал по-новому и так привлекательно, что начинало сладко тянуть где-то внизу живота. — Потому что… «… нравится…» Чунмен шумно втянул воздух и попытался оттолкнуть Чонина, но добился лишь того, что колени снова коснулись чужих бедер, вызывая удушливую волну стыда: от прикосновения вдруг стало нестерпимо жарко. У Чунмена внезапно закружилась голова, и тело непослушно потянулось навстречу чужому теплу, заставляя ладони скомкать ткань форменной рубашки на груди Чонина. — Не делай так… ну! — Чунмен повторялся и едва ли понимал это. — Но тебе нравится… — дыхание Чонина стало частым и неровным, когда он провел языком по нежной коже за ухом, слыша от маленького менеджера еще один всхлип. — Чунмен-а… — горячие ладони проскользнули чуть глубже под грубую ткань чужих брюк, тем самым подтягивая старшего максимально близко к себе, навстречу плавному движению собственных бедер. Чунмен прогнулся в пояснице, распахивая глаза, и громко, шумно выдохнул. Он прекрасно понимал, что с ним происходит сейчас, но никогда еще он не испытывал подобного из-за другого человека. Его будоражило собственное имя, сорвавшееся с этих губ. Его волновало чужое, сбивчивое дыхание. Чунмен впервые чувствовал себя настолько привлекательным. Это было потрясающе и это пугало. Он осторожно выпустил из пальцев измятую ткань рубашки и скользнул ладонями по груди Чонина вверх, касаясь шеи и, наконец, зарываясь в темные волосы. Он все еще твердил бесконечное: «Не смей» и «Прекрати немедленно!», но его губы, поймавшие чужие, уже целовали, несмело, неловко, но с желанием. Вырывая из Чонина несдержанный тихий полустон. Бледные пальцы в собственных волосах дарили одуряющие ощущения. Голос сводил с ума. Все это вынуждало жадно тянуться навстречу, отвечая и проникая языком меж раскрытых губ. Целуя нетерпеливо и несдержанно. Передавая импульс смуглым рукам, что чуть ослабили хватку на белоснежной пояснице, только для того, чтобы снова плавно притянуть к ответному движению. Чунмен жалобно всхлипнул в чужие губы и, крупно вздрогнув, сжал в пальцах темные волосы. В его голове, сталкиваясь, смешиваясь вихрем носились мысли о том, как же все это потрясающе, как же не хочется останавливаться, как же хочется сказать Чонину о том, что он… он… он…, но было так отчаянно страшно разрешить себе такое. Чертовски страшно. Поэтому… — Мне, правда, можно? — шепотом, словно спрашивая: «Все это действительно для меня одного?». — Даже слишком, — ловя раскрасневшиеся губы, снова воруя чужое дыхание. — По имени…, — утягивая за собой, прижимая к себе сильнее и накрывая новыми ощущениями, — зови меня по имени… — будто разрешая что-то. Ладони Чунмена неосторожно соскользнули вниз по чужой шее, цепляясь за воротник рубашки и нащупывая маленькие шарики серебряной цепочки, той самой, что не давала ему покоя уже очень давно. Он осторожно коснулся ее пальцами и, следуя за ней, спустился к ключицам, прячущимся за форменной тканью. Чунмену хотелось верить, что его неловкие движения похожи на ласку и говорят куда больше, чем слова. Маленькая верхняя пуговка, выпутанная из петельки — «ты нравишься мне». Прикосновение дрожащих пальцев к ложбинке между ключицами — «я не против того, что ты делаешь». Скрещенные лодыжки за чужими коленями — «мне нравится быть твоим». — Чонин-а… — тихим шепотом, легким поцелуем касаясь чужого уха. Чужое имя с такими интонациями, что голова кругом. И будто по раскаленному асфальту протащили. Чонин облизал собственные губы, блаженно прикрывая глаза. Так сладко. От произнесенного имени. От неровного дыхания у самого уха. От неловких пальцев, что жгли прикосновениями оголенные ключицы. Чунмен медленно, шаг за шагом, сводил с ума. Пальцы с нажимом прошлись по оголенной коже поясницы. Не обращая внимания, как чужая рубашка мятыми концами не удерживается за ремнем брюк. Ведя ладонями под грубой тканью, вынуждая Чунмена прижаться чуть теснее и оказаться на самом краю стола, упираясь в него. — Держись за меня, — хриплое в волосы со слышимой улыбкой. Плавное движение бедер навстречу чужим. И сразу же следующее, задавая пока слишком медленный ритм. Чунмен ошарашено вцепился в полурастегнутую рубашку, пряча лицо на чужом плече. — Ты сошел с ума, — судорожно выдыхая. Школьные брюки никогда в жизни еще не казались ему такими неудобными. И такими узкими. — Чонин-а… — Чунмен скомкал пальцами чужую рубашку крепче, тщетно пытаясь удержать себя на месте. Его тело, было куда искреннее, чем воспитание. — Чонин-а… Чунмен тихонько заскулил, все еще пряча лицо. Он сгорал от удовольствия и стыда. А Чонин ничего не мог с собой поделать. Его ладони бессовестно удерживали бледную поясницу. Ему нравилось чувствовать, как кожа под пальцами постепенно становилась влажной и горячей, заставляя приоткрыть рот и жадно глотать воздух. У самого уха маленького менеджера, неосознанно задевая хриплым дыханием. В такт ускоряющимся движениям. И начинающим позвякивать подвескам под уже липкой белой рубашкой. Чунмен проклинал эти кулоны, отзывающиеся на каждое их движение. Потому, что они звучали бесстыже ритмично. Потому, что они лучше, чем что-либо говорили о том, что происходит. Потому, что они оставляли зацепки на кенгурухе Чунмена, прижимавшегося к Чонину слишком близко. Чунмен потянул чужую рубашку на себя и неосторожно подался чуть вперед, снова сжимая коленями чужие бедра и снова не успевая поймать собственный шумный выдох, перешедший в едва слышный стон, заставивший Чунмена испугаться. Никто еще не заставлял его издавать такие звуки. Ни разу. А для Чонина это оказалось той самой точкой невозврата, когда пальцы с нажимом прошлись по нежной коже, цепляясь за ремень школьных штанов и сжимая его до побелевших костяшек. Сминая и деформируя. Чувствуя, как от последнего толчка накрыло волной наслаждения, а с губ слетело беззвучное придыхание прямо в теплый шоколад волос. … Чунмен лежал на кровати, укрытый с головой, и прятал лицо в круглом теле Марка. Плюшевый лис, словно из сострадания, позволял обнимать себя, не выскальзывая из вспотевших рук, и смотрел своими глазами-пуговицами в соседнюю стену, чтобы не смущать лишних раз. Чонин ушел час назад. После того, как они постирали свою форму. Просушили ее и выгладили. Чонин, который напоследок, у самых входных дверей, в темноте коридора, посмел бессовестно прошептать ему: «В следующий раз я хочу по-настоящему». Чунмен натянул одеяло повыше и закусил распухшие от чужих поцелуев губы. Чертов Ким Чонин, как он смеет говорить такие вещи?! Как он смеет думать об этом?! Как он смеет… Чунмен со стоном прижал Марка к себе. Чертов Ким Чонин все правильно понимает, потому и смеет. … — Да все в порядке, — в очередной раз фыркнул Бэкхен, сидя у самых дверей вагона метро и нежно обнимая поручень рядом. Ему искренне казалось, что его качает исключительно из-за движения поезда. Рядом сидящий Чанель был готов поспорить. Бэкхен был пьян. Ну, то есть совсем пьян. Ходить, конечно, кое-как мог. Слегка заплетаясь в ногах. Как и в языке. Но отрицал это категорически на протяжении всей дороги от кафе, до, собственно говоря, этого вагона. Чанель снова бросил взгляд на чавкающего Бэкхена. На которого, обычно, смотрел лишь издалека, восхищаясь его силой голоса. Ну ладно, не только силой голоса, но это мелочи. На самом деле все знали, что Бен Бэкхен тот еще «не совсем хороший мальчик». Не выученный урок, пропавший рюкзак, пикантное замечание на доске — и это вовсе не предел. Он был еще тем завсегдатаем в местах, где двери красовались табличками «директор» или «завуч по воспитательной работе». Только вот, когда он стоял на сцене во все это с трудом верилось. С большим трудом. Чанель задумчиво прикусил губу. Перед ним была противоречивость в чистом виде. В которой он, кажется, увяз. Хотя, по чести, был, в общем-то, совсем не прочь. И пофиг, что эта самая противоречивость была пьяна чуть ли не в стельку. — Не хрен пялиться, — выдал предмет интереса, приоткрывая один глаз. Его рюкзак смешно болтался на одном плече. — Не до конца, — заключил Пак, хмурясь и упираясь подбородком себе в ладонь. — Тебе выходить… — Через две станции, — без запинки ответил вокалист, блаженно прижимаясь виском к прохладной стали. — Как приятно, ммм… Чанель был готов застрелиться от этого зрелища. — Уверен? — Чанель сильно сомневался. Бэкхен показал ему «ок» пальцами, тем самым доказывая, что он вполне сможет подняться по лестнице вверх из метро, пройти квартал и без приключений добраться до своей квартиры. Правда, весь план рухнул перед первым же появлением той самой лестницы. — Ммм, знаешь, Чанель, — Бэкхен только поставил свою ногу на первую ступеньку, как тут же отпустил ее обратно. — Пожалуй, я не буду против твоей компашки, — длинные пальцы ухватились за рукав куртки барабанщика, подтягивая того к себе. И словно все силы ушли на это нехитрое движение потому, что Бэкхен с сиплым ругательством начал сползать по ноге младшего. — Эйэйэйэй! — запаниковал барабанщик, ловя пьяное тело. — Только ляпни что-нибудь про «пьян», — пробубнил Бэкхен, утыкаясь лбом в плечо длинного. Чанель ошарашено застыл посреди полупустого метро, с обмякшим телом в руках и простейшим планом эвакуации, содержащим всего одно протяжное «а!». … — Вроде маленький, а такой тяжелый, — пыхтел Чанель, в очередной раз подтягивая Бэкхена на своей спине, что невнятно что-то мычал о сложности французского поцелуя и совсем не хотел цепляться руками за шею барабанщика. — Я не жирный, — прожурчал Бэкхен куда-то в волосы, заставляя Чанеля поежиться. Дыхание было горячим. — Может, стоит пересмотреть диету? — просто отвлечься. — Стоит перестать быть самоубийцей, — носок болтающегося кеда прилетел барабанщику куда-то в бедро. Бэкхен был пьян. И совершенно трезв, если дело касалось координации… в отдельных случаях. — Но ты, черт побери, хороший парень. Дотащишь меня до дверей квартиры, м? — А еще Бен Бэкхен был чертовски нагл. … — Не прохладновато для уличных посиделок? Исин приподнял голову и вгляделся в расплывающееся пятно над собой, а потом улыбнулся: — Я захватил горячий чай, бутерброды и парочку лишних теплых кофт. Чондэ усмехнулся. Он знал, что найдет Исина здесь. Сегодня должен был быть один из самых красивых звездопадов в году. — Мен не придет, — Чондэ уселся на полосатый толстый плед, и сразу же был укутан в большую шерстяную кофту. — Променял их на занятие с первоклашкой. Их было трое, тех, кто любил звезды: он, Исин и Чунмен. В средней школе они часами могли лежать под звездным небом и любоваться холодным сиянием, отыскивая созвездия и планеты. — Возможно, однажды нас станет четверо, — негромко. Чунмен всегда считал, что Исин умеет делиться своей верой в самое хорошее. И, наверное, был прав. Чондэ потянулся к термосу, узнав в нем меновский, и улыбнулся. — Это абсолютно неправдоподобно, — уверенный в обратном. Исин запрокинул голову и выдохнул тихое: «Смотри!». Небо глубоко вздохнуло и одна из сияющих звезд, рассыпая за собой сказочную пыль, сорвалась вниз, отправляясь в долгое, захватывающее дух путешествие. Иногда по утрам у Кенсу случалось так, что ничего не клеилось. Вот и сегодняшнее утро вышло таким. Он проспал. Воду отключили. И вдобавок ко всему домашнее задание по алгебре так и осталось незаконченным. И Кенсу бросить бы все, да раскричаться, но звонок мобильного не дал удариться в панику и выпустить злость наружу. — Да? — мрачно. — У тебя нет желания прогулять первый урок у меня дома? — с той стороны звучали сонно и лениво. — А полотенце запасное у тебя найдется? — голос Кенсу смягчился. — Опять воду вырубили? — Минсок перевернулся на другой бок, заманчиво прошуршав одеялом. — У меня даже твоя зубная щетка осталась, с прошлого ЧП. — Я буду через 40 минут. — Привези с собой кофе, ладно? — Отбой, — Кенсу сбросил вызов и, поглядев на себя в зеркало, широко улыбнулся. Иногда даже самое безнадежное утро можно было спасти. Особенно если это утро принадлежало Кенсу, а спасать вызывался Минсок. … Чунмен не собирался прятаться. Не собирался делать вид, что совершил что-то постыдное. Не собирался... но когда он увидел Чонина стоящего у школьных ворот, то позорно сбежал, спрятавшись за деревьями, чтобы периодически украдкой оттуда выглядывать. — Ты в шпионов играешь? — на ухо. Чунмен перепугано пискнул и обернулся. На Чондэ был большой красный шарф, сквозь который проглядывала чуть лукавая улыбка. — Вчера хорошо с Чонином позанимались? Чунмен почувствовал, как стремительно краснеют его уши. Миссия «меня совершенно не смущает вчерашний вечер» с треском провалилась. … — Когда в следующий раз мне придет в голову стать Президентом хоть чего-нибудь, отговори меня, хорошо? — в распахнутых дверях, отдуваясь и пыхтя, появился Ифань с двумя большими коробками непонятно чего. — А как же управление Кореей? — Исин тут же подхватил одну из них, сгибаясь под внезапной тяжестью. — Что там? — Куда ты? Отдай, надорвешься, — Ифань быстро поставил адский картонный куб на стол и сразу же отобрал у Исина второй. — Тут запечатанные бланки для экзаменов. Директор попросил оставить их у нас до экзаменов. — Он так доверяет тебе, — Исин мягко улыбнулся. Ифань беззлобно фыркнул. Он был уверен на все 100%, что Исин совершенно не подозревает, какое влияние имеет над людьми его улыбка. Особенно такая. — Ты уже завтракал? — отряхивая ладони. — Я торопился к тебе, — и снова улыбка. — Тогда идем, тебе нельзя голодать, — Ифань подхватил пиджак и кивнул на дверь.