Too very so much

В вагоне метро было пусто и тихо. Только колеса гудели, скользя по рельсам с неистовой скоростью. Чонин блаженно вытянул ноги в проход, думая о плюсе далекой станции и позднего времени. А тут еще и бонус в виде соседа рядом, что бурчал и складывал свой трогательный зонтик. Они с Чунменом снова в вагоне поезда. Темный взгляд зацепился за Чунмена, беззастенчиво заскользив по его телу. Щиколотки, спрятанные за каркасом кроссовок, острые коленки, бледные пальцы рук… — Чунмен-а… — Черт! — Чунмен выронил из рук зонтик и нырнул следом, останавливая его прямо у ног Чонина. — Не называй меня так, ну! Он поднял глаза и замер. Чонин смотрел на него не отрываясь. — Что? .. Гитарист склонился к Чунмену, цепляя подсыхающей челкой шоколадные пряди. Ему снова хотелось целовать этого парня. Прямо в метро. Как когда-то. Только теперь не случайно. — Не вздумай, — шепотом. То ли Чонину, то ли самому себе. Потому что целоваться хотелось до умопомрачения. — На этот раз ты не вывалишься из вагона, — ехидно, наклоняясь еще ниже и ловя чужие губы, тут же позволяя своим пальцам скользнуть к бледной шее, удерживая. А Чунмену, наверное, именно вывалиться и надо было, чтобы суметь остаться в своем уме. Потому что Чонин снова целовал. Снова без разрешения. Снова так, что подкашивались ноги. — Ты что делаешь?! — ошарашено, чувствуя, как Чонин тянет его на себя, поднимая с колен. — Эй… — Хочу тебя, — выдохнул в губы Чонин, задевая подушечками кончики крашеных прядей. — Ч..что?! П..п..подожди, я… подо… я… — Чунмен не успевал за Чонином. Совершенно. Он запутался в собственных ощущениях. Потерялся в чужих ласках. И увяз в паре слов, что выбили воздух из легких. — Ты сказал, что… что… ты… да ты с ума сошел, Ким Чонин! — Угу, — улыбнулся гитарист, чувствуя шоколадные пряди на своем лбу. — Есть такое, — цепляя второй ладонью карман на отглаженных брюках и ведя за собой. Вагон ведь пуст. Почему бы не воспользоваться этим? Чертов, Ким Чонин! Чертов Ким Чонин! Что же такое он творит?! Как смеет позволять себе произносить такие вещи?! Чунмен зажмурился, задерживая дыхание, и… — Я прямо сейчас выхожу! — А если не отпущу? — Чонин поймал взгляд напротив, так же легко, как и чуть раскрасневшиеся губы. — Ты не посмеешь, — хрипло. Чунмен нервничал, и это было невозможно не заметить. Он только надеялся, что Чонин не разберется в нем раньше, чем он сам. — Поспорим? — не отстраняясь, задевая своими губами чужие. Чонин резко дернул Чунмена к себе, заставив того потерять равновесие и оказаться на чужих коленях. — В этом мире нет никого хуже тебя, ты знаешь об этом? — Чунмен дышал через раз и старательно пытался убедить себя, что это к его губам прикасаются, а он не отвечает. Хотя на деле, все было немного иначе, и он отвечал, шептал, что-то о том, что ему нужно идти, что Чонин должен немедленно его отпустить, что это безобразие полнейшее, что старших надо уважать, а сам цеплялся пальцами за воротник кожаной куртки и тянулся к ласкающим его губам. Чунмен хотел бы быть хорошим и приличным школьником, но сил упрямиться у него почти не осталось. А Чонин только больше тянул старшего к себе. Он был готов засиживаться в школе допоздна, лишь бы вот так вот нагло целовать эти губы прямо посреди ярко освещенного вагона. Совершенно ни о чем не задумываясь, кроме того, что этот маленький менеджер так удобно умещается в его руках, отвечая на каждое новое прикосновение влажных губ. Чунмен жмурился, пытался сделать вид, что он против, но сам же неловко забирался пальцами за воротник чужой рубашки, ловя знакомую, сводящую с ума цепочку; сам сжимал колени, чтобы чуть-чуть поближе, хоть немного, и сам целовал, неосторожно и несмело, но отчаянно и как-то ненасытно. И от этого хотелось стонать, но Чонин позволил себе только с выдохом проскользнуть языком меж раскрытых губ, пользуясь моментом. Целуя глубже и настойчивее. Сжимая смуглые пальцы на чужом кармане, и сминая форменную ткань. Откровенно млея от бледных пальцев, что дразнили его с помощью холодного металла. А Чунмен чувствовал это. Чувствовал, как Чонин реагировал на него, на его прикосновения и это нещадно кружило ему голову. Никто и никогда еще не отзывался столь ярко, столь откровенно. — Боже, какой же ты… — одними губами, а потом Чунмен коснулся пальцами смуглой шеи и скользнул ими вверх, с удовольствием зарываясь в смоляные волосы. Заставляя Чонина блаженно прикрыть глаза и чуть откинуть голову вслед движениям, обжигая зацелованные губы тихим полустоном. Наверное, Чунмен сошел бы ума и сотворил что-нибудь, если бы вагон не качнуло, и женский голос не объявил, что они прибыли на очередную станцию. — Отпусти, двери открываются, — все также прижимаясь к Чонину. — Нет. — Ты должен… — Чунмен не сразу понял, когда двери вагона распахнулись. Вначале он услышал звук колесиков, что тащили на себе железяку с прикрепленной к ней сумкой, а потом трость, стукнувшуюся о стенку вагона, и в том самый момент, когда в дверях показалась маленькая бабушка с мелкими черными кудряшками, Чунмен выдохнул емкое: «Черт!» и с силой оттолкнулся от Чонина, падая на сиденье рядом. Бабушка бросила на них немного настороженный взгляд, и Чунмен искреннее понадеялся, что она ничего не поняла, только заподозрила что-то неладное. — Чтоб я еще поддавался твоему чертовому обаянию, Ким Чонин, — прошипел он сквозь зубы соседу, мило улыбаясь старушке, что устроилась прямо напротив них, все также пристально вглядываясь в двух школьников. — Красивые, — громко заверила их бабушка, — вы оба мальчики, так ведь? Чунмен подумал, что это начало их конца. А Чонин как-то неприлично хихикнул, принимаясь почти сразу же симулировать легкий кашель, после чего утвердительно кивнул женщине. Под очень неодобрительный взгляд Чунмена. Кажется, тот хотел его крови. Много. От этого хотелось смеяться еще больше. — У меня завтра репетиция в «Seduction», — гитарист обернулся к растрепанному старшему. Тому шло. — Приходи, м? Чунмен ничего не ответил, только принялся усиленно приглаживать свои разлохмаченные волосы. Цзытао с сомнением смотрел на копошащегося со шнуровкой Сехуна, покусывая губу. — Я же говорю, не жди меня, чего прирос? — снова. Цзытао фыркнул. — У меня еще дела, — взгляд снизу вверх. Цзытао снова фыркнул. Дела у него, ага. — Да свидание у меня! — возмутился Сехун. — Да ладно?! — тут же сломался китаец, мигом теряя всю ушуитскую напыщенность. — Верно, поэтому вали, блин, — цыкнул на него Сехун. И Цзытао бы еще долго препирался, если бы его не вытурили под дождь с помощью пинка длинной ноги. — С тебя должок! — с акцентом. — Да уж… должок, — буркнул себе под нос кореец, глядя в спину убегающего друга. Свидание. С самим собой. И ощущением полнейшего дерьма в жизни. — Хреново быть тобой, О Сехун, — сквозь зубы, ища в рюкзаке зонтик, мобильный или сразу пистолет, чтобы перестать думать. Обо всем. Постоянно. О глазах матери. Особенно о глазах матери. Без, даже частички, гордости за него. Сехун мог бы долго простоять, тупо палясь в свой рюкзак. Совсем не замечая ни барабанящих капель по крыше, ни опустевших коридоров позади. Сжимая пальцами грубую ткань рюкзака, снова и снова перекладывая вещи с места на места, если бы… — Эй, балбес! Сехун поднял взгляд и увидел постепенно мокнущего под дождем Лу Ханя. Его белый велосипед был забрызган грязью. — Шуруй сюда, — ладонь два раза хлопнула по «багажнику». Сехун моргнул. Потом еще. — Ну же, я не хочу мокнуть один. Сехун еще раз моргнул. А Лу Хань что-то зашипел на китайском. Кажется, матернулся. Но это подействовало. Куда они ехали, Сехун не знал. Хань быстро крутил педали, а младший ничего не спрашивал, чувствуя, как намокают его волосы. Просто цеплялся за мокрую куртку, смотря в чужую спину. Ифань лежал в кровати, закинув руки за голову, и слушал, как по дому, шаркая тапочками, ходила мама. Вот сейчас она ставит кофеварку, достает из холодильника с вечера порезанные фрукты, забрасывает в тостер кусочки хлеба и идет в комнату, чтобы одеться. Каждый ее шаг рассчитан, каждое движение выверено. Она никогда не совершает опрометчивых, необдуманных поступков. Всегда собранная, сосредоточенная, она — эталон, идеал, настоящая современная женщина. У нее большая квартира, дорогая машина, абонемент в салон красоты и фитнес-центр, престижная прокурорская должность и взрослый сын. Полный боевой комплект. Крис перевернулся на бок и спрятал ладонь за щекой. Дверь в мамину спальню мягко закрылась, снова послышались шаги, а потом и легкий стук в его собственную дверь: — Доброе утро, Ифань… — Доброе, — хрипло отозвался он и откинул одеяло в сторону. Он знал, что мама не зайдет. Она никогда не заходит. Уважает его личное пространство. Да, уважает… Ифань взял с тумбочки телефон и, набрав несложную комбинацию клавиш, приложил его к уху. — Сегодня замечательный, очень солнечный день! Ты уже открыл окно? Открой его! Воздух такой свежий — это потрясающе! — Исин почти никогда не здоровался. — Позавтракаешь со мной? — Но завтрак должен быть полезным, хорошо? — бодро. — Овсяная каша? — Звучит аппетитно! — со смехом. Из-за закрытых дверей послышался другой голос: — Я убежала, сынок! Хорошего тебе дня! Люблю! — Я тоже, — на секунду поднимая глаза к закрытой двери. Личное пространство. Обязательно. — Я согласен на вредный кофе! — Исин всегда все чувствовал. Ифань усмехнулся и кивнул, чтобы через мгновение озвучить свои мысли: — Через 40 минут у нашего кафе. — До встречи! Каким бы он был, если бы не Исин, Ифань не знал. … Бэкхен плелся по ранним улицам и откровенно зевал, не скрываясь. Почти бессонная ночь в компании видеоигры, пары баночек пива и нечеловеческих чертыханий. Все это равняется отсутствию сна и внешнему виду помятого щенка. Уличного такого. — Кофе, — безапелляционно заявил себе Бэкхен, оглядываясь по сторонам в поисках уютной, а главное теплой, кафешки, работающей в такую несусветную рань. Искомое не заставило себя ждать. — Черт, люблю Сеул. Толкая стеклянную дверь, Бэкхен надеялся на мирное растекание по местному столику и затяжку одной-двух сигарет. И все. А тут такое. — Фига себе, — растягивая слова и наблюдая за достаточно бодрой парочкой у огромного окна. От довольного Исина хотелось повеситься, а выглаженная рубашка Ифаня с укором слепила глаза, унижая помятый воротничок Бэкхена, пока хозяин оного решал в голове почти математическую задачу: испортить идиллию или же постараться незаметно просочиться через этих двоих голубков прямиков в курящий зал, не привлекая внимания? Последнее, вообще-то, было трудно выполнимо, хотя бы потому что, кроме них здесь не было ровным счетом ни-ко-го. — В зал вошел кто-то любопытный, что ты так отвлекся? — Ифань умудрялся различать рассеянные взгляды Исина с точностью до 95%. — Посреди зала стоит растрепанный и растерянный Бен Бэкхен, — Исин посмотрел на сидящего напротив и мягко ему улыбнулся. — Кажется, он хочет присоединиться, но стесняется. Ифань тяжело вздохнул и, кивнув, поднялся. Бен Бэкхен с самого утра — это очень плохая идея, но с другой стороны… это же Бен Бэкхен и его никак нельзя упускать. — Я все улажу. Исин ободряюще улыбнулся президенту: — Только ты на это и способен. Ифань подумал, что Исин способен заставлять людей горы двигать одним своим словом и это чертовски опасный дар. — Я скоро… И он не солгал. Через несколько минут поравнявшись с Бэкхеном и, оглядев его с ног до головы, Ифань кивнул в сторону столика: — Приятная компания и завтрак за чужой счет. Как предложение? — Вау, сегодня акция: берешь стаканчик кофе — добрый президент в подарок? — поехидничал вокалист, оглядывая «высокую моду» рядом с собой. Собственная рубашка смялась еще больше, а план с незаметным проникновением сам собой отвалился. Как и, кажется, мечта покурить с утречка. — Президент и его добрый, сердобольный заместитель, — поправил его Ифань и, не удержавшись, поинтересовался. — Внешний вид говорит о том, что завтрак нужен сытный, но легкий, я прав? Бэкхен заинтересовано вскинув бровь. А затем расплылся в нехорошей улыбке: — А что еще тебе говорит мой внешний вид? В конце концов, покурить он сможет и по дороге в школу, а тут целый завтрак предлагают! — О том, что кто-то не слишком удачно справляется с насыщенными ночами? — Ифань приподнял уголок губ. Правила игры, кажется, не меняются. — О том, что кто-то завидует, что не оказался вместо меня? — парировал Бэкхен, обходя Ифаня. Почти. Задерживаясь едва причесанной макушкой у плеча. — Или не оказался вместе со мной? — шкодливо глядя снизу вверх. — Привет единорожкам! Исин приветственно махнул рукой и широко улыбнулся, подзывая к себе, чтобы тут же окружить вниманием и заботой, позволяя Ифаню переварить услышанное и понять, какой вариант предпочел бы он лично. Чунмен не любил опаздывать. Очень не любил. Он считал это признаком дурного тона и совсем не тем качеством, каким должен обладать хороший, надежный человек. Сам он никогда не опаздывал. Почти… — Черт! Ну, черт, — часы неумолимо показывали, что Чунмен опаздывал уже минут на пять. И им было совершенно все равно, что добросовестный менеджер просто проспал свою остановку, вымотавших из-за подготовки к фестивалю и экзаменам. Их не интересовало, что лавировать в потоке людей с таким ростом и комплекцией, чертовски сложно. И уж последнее, что их беспокоило — абсолютное незнание Чунменом этого района. — Черт! — досадливо, ускоряясь до бега и ловя на ходу свой большой синий шарф. В дверях наглухо закрытого ночного клуба Чунмена встретили два курящих охранника. Они были настолько высокими и широкими в плечах, что Чунмен невольно сжался, пряча в рукавах пальцы. — Чего надо? Ребята не церемонились, вынуждая Чунмена почувствовать себя маленькой букашечкой, которую носит по волнам огромной для него лужи. — Эм… понимаете, тут репетиция должная быть… «Inkheart»… я вроде как бы с ними… — Да говорю же, что я все еще на ре… — китайский язык и рыжеватая макушка в дверях. — Донсэни! — прямо в трубку с улыбкой, но обращаясь к съежившемуся Чунмену перед двумя брутальными мужчинами. — Ребят-ребят, он со мной, пропустите мелкого, — Лу Хань замахал свободной рукой, подзывая маленького гостя, убеждая вскинутую бровь охранника в том, что этот парень «их незаменимый техник». — Хен, я же ничерта в вашей технике не понимаю, — шепнул Чунмен Ханю на ухо, пока тот, крепко прижав к себе, вел его темными, замысловатыми коридорами клуба. — Расслабься, — с улыбкой. — Это все для отвода глаз. Идем скорее! Чунмен недоверчиво кивнул и осторожно огляделся. Нет, ночные клубы — это что-то очень ядреное для Чунмена. Слишком много полумрака. Слишком много закоулков. Слишком много интимности. — Нам еще долго… — вопрос отпал сам собой. Хань хлопнул его по плечу и ринулся на сцену, туда, где убивали свои барабанные перепонки Чанель и Чонин. Эффектно, вообще-то, убивали. Впрочем — Чунмен вздохнул, забираясь на высокий барный стул — как и всегда. «Inkheart» за пределами школы выглядели чертовски яркими. Хань постучал пальцами по микрофону, оглушив на время этим Чунмена, и в зале наступила тишина. Чунмен замер, сжимая коленями ладони, стараясь не издавать ни звука. Он не хотел мешать. Хань поднес к губам микрофон и томно выдохнул: — Перерыв 5 минут… А Чунмен на пару минут потерял дар речи потому, что… ну, кто так, черт возьми, делает-то?! Чанель, видимо, подумал точно так же, потому что тут же принялся размахивать палочками и ругаться, вполне прилично, в общем-то, но порадовать Ханя сумел все равно, позволив лидеру вдоволь наехидничаться, а Чонину нахихикаться, до тех самых пор, пока вместо бутылки с водой в поле зрения гитариста не попала новая фигурка. Он спрыгнул со сцены и всего в три шага оказался рядом с маленьким менеджером, сгребая того в охапку, наплевав на то, что он потный и в мокрой футболке. — Тихоня? — смешок. — Люди же смотрят, — сдавленно. Чонин продолжал бессовестно делать то, к чему Чунмен не привык. И это заставляло последнего чувствовать себя совсем растерянным. — Ну и что, я устал, — довольно, почти касаясь губами шоколада волос. Чонин считал, что никто совсем не смотрит. А Чунмен ему казался тем еще перестраховщиком для обычного подростка. — Ты ужасно себя ведешь, — бросил Чунмен, пока его пальцы осторожно пробирались к краям темной футболки. Чужое тепло согревало, расслабляя, но Чунмен не мог признаться в этом даже себе — неловко все-таки. — А чойта мы там делаем, а? — послышался Лу Хань со сцены, намеренно растягивая слоги. — Хен? Хен, ты там?! — Чанель аж вытянулся из-за барабанов. Хотя зачем, непонятно. — Отвалите, я подзаряжаюсь, — отозвался Чонин, даже не сдвинувшись с места. — Пусти, — едва слышно. Чунмен потянул промокшую ткань, в которую уцепился, назад. — Пусти, слышишь? Все видят. — Пусть завидуют, — с нотками смеха в голосе перед тем, как едва коснуться губами чужих волос. — А у нас еще одна песня, — пропел Хань в микрофон, смотря, как Чонин, наконец, выпускает Чунмена из рук. — И я тоже хочу обнимашек, — протягивая свою ладонь в сторону маленького менеджера. — Диких животных не одомашнивают, — безапелляционное от Чонина. Чунмен как-то рассеянно улыбнулся. Будто и виновато немножко. Или, может быть, расстроено. Хань не смог определить точно. А Чунмен просто не успел ничего сообразить потому, что прикосновение чужих губ к волосам были все еще ощутимы и чертовски восхитительны. — Ладно, поехали! — Хань дернул микрофон к себе. Чанель правильно понял намек. И в тот самый момент, когда глухой, негромкий стук деревянных палочек друга друга стих, Хань негромко запел, а через мгновение к нему присоединился и Чонин. Чунмен всегда искренне полагал, что акапелла — это не самая сильная сторона рокеров, но сейчас… — Бог ты мой, — шепотом. Хань приоткрыл глаза и, поймав, завороженный взгляд Чунмена подмигнул ему, кивая на Чонина, который мягко водил кончиками пальцев по микрофону, словно гладил его. Чунмен сглотнул, потянув тугой воротник своей рубашки в сторону, и в очередной раз подумал о колдовстве, потому что Чонин не открывал глаз, катая на языке незнакомые слова, пропитанные густым соблазном и пронзительным удовольствием. Хань негромко усмехнулся, а после глухо выдохнул, привлекая к себе внимание: — На сегодня все, шизики. Закругляемся. Чунмен почувствовал себя так, словно его обманули.