Too very so much

Черное небо, пестрящие вывески за углом и 11:45 на телефонах. Лу Хань отчаянно пытался вспомнить, в какой стороне метро, Чанель тратил последние деньги на телефонный интернет, а Чонин с тихим: «Ты далеко живешь, давай ко мне» наклонился к Чунмену. Удивленный взгляд и поток ожидаемых отговорок, Чонин прервал уверенным захватом чужого запястья, и довольно направился вслед за Ханем, который, наконец, вспомнил дорогу. Не без помощи Чанеля, конечно. … Поднимаясь по ступенькам, Чонин с улыбкой слушал позади неуверенные шаги своего вынужденного соседа. Чунмен отнекивался всю дорогу до метро, на станции, а потом и при выходе из подземки, выдавая какие-то совершенно невероятные варианты, почему его не должно быть здесь. И если он говорил обо всем, о чем только можно и нельзя, то упомянуть, что нагло пялился на Чонина пока тот пел, все же постеснялся. — Если тебя это успокоит, — в смуглых пальцах зазвенела связка ключей. Квартиры были отнюдь не новыми, — то мои родители дома, — Чонин обернулся с лукавой улыбкой. Ким Чунмен и, правда, был трусишкой. — Вот именно поэтому я и волнуюсь, я не хочу беспокоить кто-либо и… — Чунмен замер перед открытыми дверями, ведущими в абсолютно темную квартиру. — У тебя уже все спят? Чонин удивленно моргнул. Потом еще разок. И только после заметил маленький клочок бумаги прямо на шкафу. «Родителям приспичило в супермаркет, я у друзей, еда в холодильнике. Не умри! Чонсу». Секунда. Еще одна. И мысль, что Чунмен стоит позади, а дома никого. Ни-ко-го. — Неа, — выдохнул младший, оборачиваясь. — Тогда я, пожалуй, буду вынужден отказаться от твоего предложения, — Чунмен сделал неосторожный шаг назад, запинаясь о порожек. Он тоже понял, что в доме кроме них больше никого. — Неа, — повторил Чонин, напротив, снова сокращая увеличившееся расстояние. — Слушай, мне кажется, что… — Чунмен еще раз споткнулся о злосчастный порожек, чертыхнувшись, и замер, пойманный чужими ладонями, выдавив жалобное. — Вызовешь мне такси? — Неа… — выдыхая в самые губы, почти задевая их, защелкивая за спиной Чунмена входную дверь. Никуда он не отпустит этого маленького менеджера. Чунмен рвано выдохнул, чувствуя лопатками предательскую дверь. Это было нехорошо. Очень нехорошо. Где-то внутри что-то запищало, включая сигнал тревоги. Они были одни. Совсем одни. — Тогда я сам вызову себе машину. Отойди, — чуть нервозно, упираясь ладонями в чужие плечи. — Неа, — еще один выдох с сумасшедшей улыбкой, глядя прямо в глаза напротив, перед тем, как жадно поймать сухие губы. — Уйди… уйди! Отойди от меня! — Чунмен упирался, отказываясь принимать еще одно «неа» в качестве ответа. Он не собирался спускать Чонину с рук это возмутительное издевательство над собой. Даже если тот целовался до дрожи в коленках. Даже если самому Чунмену все это нравилось. Даже если хотелось сказать: «ладно, я согласен на все, что придумает твоя безумная голова». Поэтому… — Ким Чонин, немедленно прекрати! — Не хочу? — у самого уха, чувствуя губами шоколад волос. И как начинает кружиться голова. Чунмен вздрогнул, зажмуриваясь, сгребая пальцами ткань чужой черной футболки: — Хочешь… слышишь, хочешь… Чонин дурманил голову, словно дорогостоящий, качественный наркотик. — Тебя, — одними губами, цепляя ухо и пряди. Проскальзывая смуглыми ладонями под мягкую кенгуруху, игнорируя пальто и теряя ориентиры. Чунмен снова пах медом и орехами. Давя в себе сиплый вздох, Чунмен резко подался назад, отчаянно вжимаясь в дверь и пытаясь спрятаться от чужих прикосновений. Чонин нарушал все правила, все границы, все, что только можно было нарушить. — Ты.. что.. что ты такое говоришь?! — захлебываясь ощущениями. — Ты хоть понимаешь… понимаешь, что… значат… твои слова? .. Ты… Господи, да послушай же себя!! — Я больше хочу услышать тебя, — хриплое в ответ, ведя носом по бледной шее, оттягивая теплый воротник, и, кажется, начиная потихоньку забывать свое имя. — Чунмен-а… — касаясь губами прохладной кожи, что снова так манила. Ладони Чунмена с грохотом ударились о входную дверь, заглушая неровный вздох — Чонин крал все, что в Чунмене было приличного. Крал, не оставляя даже маленького шанса спрятаться, прикрыться. Чунмен был беззащитен перед Чонином. И это сводило с ума. — Не называй меня по имени, — царапая дверь короткими ногтями. — Слышишь, не смей… — Заставь, — шепнул Чонин, ловя пальцами чужие запястья и заводя их себе за шею, оказываясь к Чунмену ближе. Ему нравились эти руки. Ему нравилось в этих руках. — Ненавижу тебя, — на выдохе. Чунмен больше не мог. У него больше не получалось. Он пропустил свои пальцы сквозь чужие, признавая свое поражение и тихо всхлипнул, — назови… назови меня по имени… пожалуйста… И это было лучше, чем высший балл за экзамен. Лучше, чем долгожданный заказанный медиатор. Лучше, чем эйфория от первой выпитой бутылки. А новый поцелуй вышел с привкусом имени старшего на губах и языке, когда смуглые пальцы сжимали другие, соскальзывая к ладоням и ниже. Вызывая в Чунмене неконтролируемую волну мурашек, пробирающих до кончиков пальцев, вынуждающую забраться пальцами в темные волосы и потянуться навстречу чужим губам, отвечая на поцелуй неловко и не слишком умело. Вырывая из Чонина едва слышимый полустон. Потому что бледные пальцы в смоляных прядях почти фетиш. И хотелось уже несравнимо большего, чем этот маленький источник тепла. Поэтому ладони скользнули к теплым краям пальто, ныряя под грубую ткань и ведя ее за собой, стягивая с узких плеч, уговаривая вместо слов. И Чунмен позволил. Поддался. Разрешил темно-синему пальто упасть на пол с тихим шелестом. Потому что Чонин… Чонин был таким, что дух захватывало и хотелось, хотелось чего-то такого, что и не понять сразу. Чунмен закусил губу и, приподнявшись на носочки, осторожно прошептал, разрешая себе побыть немного развязанным. — Чонин-а… — касаясь губами чужого уха. — Чонин-а… Он пропустил темные волосы сквозь свои пальцы и спустился вниз, подушечками пальцев скользя по чужой шее. Чунмен никогда так не делал. У него просто не было такой возможности. А сейчас… сейчас от всего этого кружилась голова и почему-то ныло внизу живота. А для Чонина это оказалось чем-то вроде спускового крючка, что дал сигнал всем гончим в голове резко стартануть и помчаться прямиком в вены, разгоняя кровь до уровня раскаленного железа. — Ты опять это делаешь, — обдавая бледную кожу шеи горячим дыханием и задевая искусанными губами. — Чунмен-а, ты опять флиртуешь… — сжимая пальцами мягкую кофту вместе с выглаженной рубашкой под ней. Чуть оголяя белоснежную поясницу и обжигая ее горячими руками. Так же, как губы — тонкую шею, окрашивая ее в пока едва видный розоватый цвет. — Не говори… нет, — Чунмен запнулся, пытаясь набрать воздух в легкие, — нет… не делай так… не делай… Чонин вызывал такие реакции, о которых Чунмен и не подозревал совсем. Он никогда не думал, что собственное имя будет заставлять его краснеть. Или что чужой шепот будет вызывать неловкость из-за реакций организма. — Не делать… — отрываясь от расцветающего узора, только чтобы, не задумываясь, коснуться его языком, очерчивая размытые контуры, - как? — ведя смуглыми пальцами вдоль позвоночника, чувствуя, как чужие мурашки касаются собственных подушечек и заставляют резко выдохнуть от удовольствия. Чунмен был таким чувствительным, что темнело в глазах. — Так… — хриплым шепотом. Чунмен уронил руки на чужие плечи и, схватившись на ткань футболки, потянул ее назад, едва справляясь со своим сбившимся дыханием. — … зачем…. ты так со мной?  — Нравишься, — выдохнул Чонин, останавливаясь у самых лопаток старшего, надавливая пальцами, — потому что нравишься… — оставляя влажную дорожку до самого уха Чунмена, чтобы лизнуть нежную кожу за. Он терялся в старшем. И был совсем не против этого. — Боже мой… — Чунмен шумно всхлипнул, заметно выгибаясь, и выпустил из пальцев темную ткань, разрешая ладоням скользнуть по широкой груди, по ремню на джинсах, чтобы через пару мгновений прижать дрожащие ладони к горячей пояснице и потянуть Чонина к себе, еще ближе. — Я сойду с ума из-за всего этого… — Чунмен привстал на носочки и коснулся губами смуглой шеи, ловя серебристую цепочку, медленно вытаскивая ее из-под футболки. А Чонин, не стесняясь, смачно выругался в шоколадные волосы, прижимая старшего к дверям еще сильнее. Осторожные губы на собственной коже пьянили и вышибали из реальности не хуже соджу, позволяя ловким пальцам зацепиться за края теплой кенгурухи и нетерпеливо потянуть ее вверх с хриплым: — Мешает. Чунмен почти послушался, почти разрешил, почти…, но в самый последний момент, все же испуганно вцепился в края своей кенгурухи, с неуверенным: — Может быть, не стоит? Чонину показалось, что ему послышалось. Но бледные пальцы рядом со своими говорили об обратном. Как и взгляд, что он поймал собственным. Темный, блестящий и с нотками… сомнения. Всего секунда, чтобы сократить расстояние и почувствовать на лбу взъерошенную челку. — Стоит, — уверенное, перед тем, как снова утянуть старшего в еще один сумасшедший поцелуй. Слыша в ответ тихий выдох в голос. Чонин сгреб маленького менеджера в охапку и, путаясь в неудобной кенгурухе и продолжая целовать распухшие губы, потянул его за собой, вглубь коридора, к приоткрытым дверям своей комнаты, на ходу вытряхивая старшего из его огромных кроссовок. Они стукнулись о деревянную поверхность двери, когда налетели на нее, открывая. Чонин негромко выругался прямо в поцелуй и тут же тихо рассмеялся, когда услышал приглушенное: «черт!» от Чунмена. На пути им встретились домашние тапочки и стул на колесиках, который, пинком, был отправлен к окну, пока Чонин наощупь пытался определить добрались ли они до места назначения. — Падай, — шепотом, перед тем, как уронить старшего назад. Кровать у Чонина оказалась узкой и жесткой. Чунмен, до этого момента почти не соображавший, что происходит, снова почувствовал накатившую волну паники, когда его голова коснулась чужой подушки. Чонин нависал над ним и шалело улыбался. — Значит, все серьезно? — пересохшими, распухшими губами. — Очень, — Чонин кивнул, откровенно любуясь старшим. — Очень… — медленно наклоняясь к Чунмену, оставляя всего пару миллиметром между ними, — серьезно, — позволяя рассмотреть всех чертей в своих глазах. Чунмен почувствовал, как стремительно краснеет от такого внимания и отвел глаза, не зная, куда девать собственные руки, зажатые между ним и Чонином. Он чувствовал настоятельную потребность говорить хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы не думать о том, что сейчас происходит. — Смотреть так на меня совсем не обязательно, — сдавлено, хватаясь пальцами за расползающиеся по груди шнурки кенгурухи. — Да и, вообще, по сути… — Давай ты потом мне это расскажешь, — усмехнулся Чонин, крадя очередной поцелуй и уводя чужие руки за своими по мятым простыням к краям подушки. Простыни на ощупь оказались чертовски приятными и прохладными настолько, что вынудили Чунмена прикрыть глаза: контраст с горячими ладонями оказался настолько сильным, что спрятать секундное удовольствие оказалось невозможным. Только вот… — Что… что ты делаешь?! — Чунмен захлебнулся возмущениями, осознав, что упустил момент, когда Чонин ловко стянул с него опостылевшую кенругуху, оставляя на его худых плечах только тонкую ткань белой форменной рубашки. — З… зачем? — Я… — Чонин неосторожно скользнул взглядом по точеной фигуре старшего. Без огромной кофты тот казался маленьким, почти беззащитным. И манящим, — … хочу чувствовать тебя, — касаясь пальцами переплетений вен на запястье и спускаясь ими по предплечьям, заставляя манжеты следовать за собой. Чунмен зажмурился, чуть дергаясь от чужих, слишком чувствительных прикосновений и слов, а через секунду с ошарашенным: «что ты…?!», распахнул глаза: Чонин неторопливо расстегивал верхние пуговицы на его рубашке. — Не делай этого… — хватаясь руками за распахнутый ворот. Чунмен был совсем не уверен, что сумеет произвести впечатление. — Даже если хочется? — Чонин поднял взгляд на маленького менеджера, сдувая с глаз лохматую челку. Но так и не убирая свои пальцы. — К…кому хочется? — Чунмен ощущал себя «Титаником», которому обещали, что он не потопляем, на деле же он тонул куда быстрее, чем другие корабли. — Мне, — дергая оставшиеся пуговицы, из которых только одна ударилась о стенку и затерялась в складках простыней. – Мне, Чунмен-а, — накрывая открывшиеся губы. Чунмену показалось, что именно в этот момент он ухнул на дно, даже не успев подать сигнал SOS. Чонин снова целовал, снова несдержанно, снова так откровенно, что не всхлипывать не получалось, но все же, может быть, Чунмен смог бы еще хоть что-нибудь возразить, если бы не чужая ладонь, забравшаяся под ткань рубашки. Такая интимная, бесстыдная ласка: кончиками пальцев по изгибу шеи, по выступающим ключицам и по груди вниз. Здесь Чунмена и перемкнуло. Он резко выгнулся и впервые застонал, тихонько, едва слышно, инстинктивно пытаясь подтянуть ноги к себе, сгибая их в коленях. А Чонину захотелось хорошенько выругаться, потому что Чунмен оказался нежным и таким, мать твою, чувствительным. Чьи ноги немилосердно терлись о его собственные. Таким, что хотелось касаться его снова и снова, оставляя отметину за отметиной и слушая этот голос еще и еще. Тихий и задыхающийся. — И почему ты не поешь, а? — сорвалось с искусанных губ в, непонятно какой по счету, поцелуй, перед тем, как нетерпеливо стянуть с себя футболку, позволяя серебру на шее призывно сверкнуть в свете уличного фонаря. Также, как и глазам Чонина. — Боже мой… — шепотом. Чунмен никогда в жизни не видел ничего более привлекательного, чем этот момент. К Чонину хотелось прикоснуться. Очень хотелось. И не один раз. — Можно? — поверить в то, что это действительно сейчас было для него, Чунмен не мог. Да и как? Он осторожно поймал поблескивающие шарики и, закусив губу, неумело пропустил цепочку сквозь пальцы, ловя треугольничек медиатора, сжимая его в пальцах, вместе с цепочкой, и подтягивая Чонина к себе, к своим губам. Чунмену хотелось, чтобы Чонин понял, насколько он желанен. И Чонина вело только от одного этого осознания. Он беззастенчиво последовал за чужими руками, прижимая старшего к кровати. Соприкасаясь горячей кожей и проскальзывая ладонями по бледной талии. Цепляя кончиками ремень и нарушая его края. Чунмен подавился воздухом и не нашел ничего лучше, чем попытаться подтянуть колени к себе еще ближе. Чужие пальцы на собственных бедрах бесстыдно обжигали. — Что ж ты делаешь, — выдохнул Чонин, чуть зашипев от неосторожности старшего. Сжимая в ладонях прохладный ремень и оттягивая его еще ниже. Пробираясь к пряжке ловкими движениями. — Ты сам виноват… — неразборчиво, цепляясь пальцами за смуглые плечи и пряча ладони в смоляных волосах. Чонин делал то, что не должен был делать. Не должен был. Потому что тело Чунмена реагировало на эти прикосновения слишком недвусмысленно. — Серьезно? — в голосе послышался довольный смешок, а в глазах — удовольствие. Пальцы в волосах — непередаваемая роскошь. Чонин ничего не мог против, только тянуться вслед за ними, со звоном расстегивая холодный металл. — Пожалуйста… — чуть приподнимаясь, чтобы добраться до чужого уха. — Пожалуйста, не делай это так медленно… Чунмена потряхивало от собственной просьбы и от того, что Чонин нарочито медленно раздевал его, словно специально, словно хотел, чтобы Чунмен каждый раз умирал от неловкости и смущения. А Чонин тихонько застонал. От просьбы. От ее произношения. От такого Чунмена. Ладони лихо проскользнули за края выглаженных брюк, стягивая те с бледных бедер. Вынуждая Чунмена вцепиться в чужие волосы и спрятать лицо в смуглом плече. Чонин стонал слишком сладко, чтобы суметь удержать себя в здравом уме. Еще секунда и брюки ненужной тряпкой сползли с края кровати, позволяя Чонину неаккуратно скользнуть ладонью по обнаженной коже. И, кажется, что воздуха в комнате стало слишком мало. Так же, как и в легких. Пальцы нырнули под тугую резинку нижнего белья. И дышать совсем нечем. А Чунмен отрывисто выдохнул и вцепился в простынь, комкая ее: пришла очередь Чонина раздеваться. Старшему хотелось бы забыть и в тоже время навсегда запомнить, как скользили джинсы по смуглым ногам. От косточек на бедрах до умопомрачительных лодыжек. От и до Чонин был словно создан для того, что сводит собой с ума. Даже одним прикосновением. Или просто ладонями, что сейчас с нажимом скользили от бледных лодыжек до самых колен, заставляя Чонина закусить губу от ощущений. А затем снова поймать чужие губы своими. Чтобы бессовестно прокрасться пальцами меж чужих коленей, чуть надавливая. Заставляя Чунмена испуганно сжаться, замирая. Еще никогда в жизни Чунмен не подпускал другого человека так близко к себе. Еще никогда не позволял увидеть себя столь беззащитным. От этого действительно было не по себе. Он поймал глазами взгляд напротив и попытался в них отыскать ту уверенность, которая подвела его самого. А Чонин не стал отводить. Отстраняться тоже, чтобы можно было рассмотреть каждую трещинку на влажных губах, каждую ресницу, маленький шрам над бровью. И позволяя увидеть неприкрытое желание на дне черных глаз. Вместе с таким же обещанием. Чунмен не слышал своего частого дыхания, он растворялся. Растворялся в том, что делал сейчас: выпуская простынь из рук, касаясь ладонями чужих плеч, ключиц, шеи, линии подбородка… губ. Скользя кончиками пальцев по ним, ощутимо, стирая каждым прикосновением собственную нерешительность, собственный страх. Чонин здесь, рядом, только для него. — Я ни за что не отпущу тебя, — сипло, перед тем, как приподняться, забираясь ладонями в темные волосы, перед тем, как позволить чужим рукам закончить начатое, роняя Чунмена обратно на кровать. — Кто ж тебе даст-то, — бархатное в ответ. Ошалевшая улыбка в поцелуй и бессовестные ладони на внутренней стороне бедра. Нежные. Настойчивые. — Господи… — у Чунмена задрожали руки, и потемнело в глазах от таких прикосновений. Он глубже зарылся в чужие волосы, но не смог удержать свои бедра, поддаваясь инстинкту и проваливаясь в собственное желание с еще одним неудержанным, тихим, но вполне ощутимым стоном. И тут Чонину захотелось очень смачно выругаться. Да погрязнее. Чтобы емко и кратко о его состоянии. Или его вразумительного отсутствия. Но вышло только: — Я сейчас спячу, — хриплое и горячее, ударяясь рукой, слепо тянувшейся к тумбе в изголовье кровати, о ее поверхность и сметая с нее какие-то листы и пару ручек в поисках… — Есть, — в смуглых ладонях показалась маленькая упаковка яркого цвета, тут же оказавшаяся в зубах. Кажется, теперь пришла очередь Чунмена ругаться, потому что… потому что… — Убери это, пожалуйста, — он резко зажмурился, чувствуя, как краснеют кончики ушей. Хотя дальше было вроде просто некуда. Но нависающий над тобой обнаженный Чонин с презервативом во рту — это то еще зрелище! — Смущает? — не удержался младший от полуулыбки, разрывая упаковку, а потом быстрым движением проходясь по своим пальцам языком. — Ненавижу тебя, — шепотом. Чунмен боялся открыть глаза. Но держать глаза закрытыми было еще страшнее. — Знаю… — на выдохе, касаясь влажными пальцами бледной кожи на бедре, срываясь ниже, — знаю, Чунмен-а, — ведя носом по изгибу шеи, отвлекая. Чунмен выдохнул громкое: «Черт!», вздрагивая и морщась. Было слишком непривычно, слишком неприятно, слишком… брови сползли к переносице, а в голове поселилась лишь одна мысль: «Расслабиться, надо расслабиться». И в тот момент, когда Чонин коснулся губами закушенных чунменовских, мягко, ласково, у него это почти получилось, только вот чужие пальцы сделали что-то такое, что болезненное «Черт!» превратилось в протяжное «Ох…» и перед глазами Чунмена все поплыло от удовольствия. Давая Чонину зеленый свет. Всего пара секунд, очередное ругательство и еще один поцелуй. С отвлекающими пальцами на бледных бедрах. А затем первое движение с резким выдохом в поцелуй. И вот тут стало действительно больно. Настолько больно, что захотелось попросить остановиться, все прекратить, только вот Чонин дышал часто и отрывисто, прикасался несдержанно, целовал и был таким, от которого отказаться просто невозможно. Чунмен запрокинул голову, позволяя слезам скатиться на подушку и, царапая чужие плечи, приподнялся, поддаваясь навстречу. В то время как смуглые ладони ласково скользнули в шоколадную челку, зачесывая и оставляя ее в гибких пальцах. Сводя расстояние между до смешного минимума. Или его полного отсутствия. Чтобы выдохнуть задыхающееся в изгиб шеи: — Еще чуть-чуть… С новым плавным движением бедер. Прижимая Чунмена к постели чуть сильнее. А потом Чунмен внезапно подавился вздохом. Он не понял, что произошло, но Чонин сделал еще одно похожее движение, отличное от предыдущих, и из-за него в голове что-то взорвалось. Чунмен схватился за чужие плечи и, сжав коленями смуглые бедра, тихонько застонал. Срывая за собой и Чонина. Его дыхание. Его руки. Его движения. Младший уткнулся носом в изгиб чужой шеи, обдавая раздраженную кожу своим дыханием. Рваным, неровным, несдержанным. Чувствуя, как пальцы Чунмена с каждым новым толчком сжимаются все сильнее, оставляя красные дорожки. Слыша, как его голос срывается у самого уха в такт бьющимся друг о друга подвескам на собственной шее. Лишая Чунмена всех ориентиров. — Чонин-а… — голос Чунмена вдруг сломался. Он захлебывался теми ощущениями, что вызывал в нем младший. Захлебывался и отчаянно тонул. — Чонин-а… Чунмен сжался и, спрятав лицо в смуглом плече, негромко заскулил, ощутимо вздрогнув в чужих руках, с тихим: «Боже, как же хорошо-то…». Уводя вслед за собой Чонина, чьи пальцы с силой прошлись по бледным ногам, раскрывая губы в неслышном стоне. А потом только шумное дыхание на двоих. И струйка пота по виску. И смутное осознание: — Чунмен-а… — …? — Только не говори мне, что ты девственник.