Вопреки.

POV Отто Я сжимаю в руке изрядно помятую черно-белую карточку, на которой запечатлены самые близкие и родные мне люди: отец, мать и Гретхен — младшая сестренка. Я скучаю по ним, особенно по Гретхен, милой беззаботной Гретхен, с искрящимися от смеха глазами и курчавыми волосами. На фото она еще совсем ребенок, у которой молоко на губах не обсохло, а в действительности, то есть сейчас, Грет уже давно повзрослела. Я до мельчайших деталей помню, как она провожала меня на фронт. Помню легкое ситцевое платьишко в мелкий горошек и скромную ниточку жемчуга на тонкой цыплячьей шейке. Помню худые ручки, которые мертвой хваткой вцепились в воротник моей рубашки. Помню бледные сухие губы, безостановочно повторявшие лишь одно и то же: «вернись», «вернись, Отто, пожалуйста, вернись». Я все это помню, да и можно ли забыть такое, когда ты каждый день находишься в молчаливом ожидании собственной гибели? Наверное, нет. Ведь что остается у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны? Что остается у людей, у которых отняли надежду, любовь — и, по сути, даже саму жизнь? Что остается у людей, у которых нет уже просто ничего? Всего-то — искра жизни. Слабая, но негасимая. Искра жизни, что дает людям силу улыбаться на пороге смерти. Искра света в кромешной темноте... Именно этой искрой и была для меня Гретхен…. Эта девушка, Ирина, кажется, похожа на Грет. Я и сам толком не понимаю чем, но есть в них обоих какая-то душевная сила и молчаливая непоколебимость духа. Только в Гретхен эта сила созидательная, а в русской девушке она разрушительная. В Гретхен — это сила Любви, а в белокурой россиянке — сила Ненависти. Да, Ненависти. Именно это чувство прочитал я в ее колючих серых глазах, обращенных на меня. Была ли у нее причина так открыто и яростно ненавидеть? Вероятнее всего, была… Ведь по сути, это мы на протяжении нескольких месяцев разрушали города ее Родины, сжигали дотла деревни, убивали людей… По сути... а была ли она эта самая суть? Не думаю. Ведь в пыльных казармах нас никто никогда не учил, что такое хорошо, а что такое плохо. Нет, учили, конечно, но видимо как-то не так. К примеру, каждый из солдат знал, что выполнить приказ командира — это хорошо, а ослушаться его — плохо, что служить во славу Третьему Рейху — хорошо, а быть приверженцем коммунизма — плохо, что принадлежать к арийской расе — хорошо, а иметь в своих жилах еврейскую кровь — плохо. Все эти «хорошо» и «плохо» были заучены нами как дважды два, однако почти каждый, кроме отпетых фанатиков, понимал, что это не наша война. Просто кто-то там сверху разыгрывает очередную партию, а мы как послушные пешки лишь делаем ходы, последствия которых нам неизвестны: вправо, влево, назад, вперед — все по желанию гроссмейстера… Я бережно сложил вчетверо фото, положил его под подушку и сев на кровать, осмотрелся. Аккуратная чистая комнатка с домоткаными половичками синего цвета. Небольшой круглый стол, застеленный плотной скатертью. Скромные васильки в кувшине. Крошечные пылинки, золотящиеся в лучах осеннего солнца. Что-то дико родное и домашнее было в этой обстановке. Казалось, словно и не было никакой войны, никаких смертей, никаких публичных казней, никакой крови... словом, не было ничего того, что могло бы сломать человеческую душу. Дверь в комнату отворилась, и на пороге появилась она, все с тем же пронизывающим обвиняющим взглядом. Девушка была хороша. Так может быть хороша сама юность: светлые волнистые локоны, ниспадающие на узкие плечи, бледная кожа, прямой аккуратный нос, волевой подбородок. Единственное, что портило общее впечатление, была худоба, болезненная и какая-то неправильная, неестественная, словно кричавшая: «смотрите, до чего вы меня довели!». Я выжидающе посмотрел на русскую, а она, скривив свои тонкие губы, произнесла что-то на своем языке и вышла вон, словно я был чумной, и девушка боялась подхватить заразу. Сам не знаю почему, но я почувствовал себя виноватым, и чтобы развеять неприятное чувство, которое мучительно будоражило душу, решил немного прогуляться.

***

POV Ирина Немец жил у нас уже неделю. Ну, как сказать, жил — обычно все свободное время он проводил в штабе, в качестве которого фрицы использовали небольшую заброшенную часовенку на краю села. Домой фашист приходил лишь для того, чтобы поесть да поспать, но и этих редких встреч вполне хватало для безмолвных вспышек раздражения и гнева с моей стороны. Тетка Нюра, у которой в первые же дни войны на фронте погиб муж, старалась вообще близко не подходить к немцу, поэтому все бремя заботы о фашисте пало на мои плечи. Каждый раз, когда я смотрела на фрица, перед моим взором возникала картина шумного московского перрона и невысокой темноволосой женщины, которая едва сдерживая слезы, махала нам с Лешкой с платформы отбывающего поезда. Этой женщиной была моя мама, новостей от которой я не получала уже более месяца. С первых же дней войны мать отправила меня и Лешку в Старокаменское, посчитав, что там нам будет намного безопаснее, а сама пообещала приехать чуточку позже. Сперва от мамы приходили длинные письма, в которых она говорила о том, что не может оставить работу и уехать из Москвы, а потом оборвалась и эта тонкая ниточка нашего общения. И во всем я винила фрицев. Фашист, который жил у нас, словно олицетворял собой все то, что принесла война: разбитые мечты, угасшие надежды, неизвестность, голод, отчаяние и страх, животный липкий пронизывающий страх, который тек по венам, прямо к сердцу. Жгучее, словно змеиный яд, желание вцепиться в глотку лейтенанту охлаждалось рассудком и мыслями о Лешке, у которого не было никого кроме меня. Изо дня в день, готовя немцу завтрак, я боролась с безумной мыслью подсыпать тому в кашу крысиного яда, завалявшегося в старом комоде, однако каждый раз разум преобладал над чувствами, и я несла к столу аппетитную порцию вкусной овсянки без капельки отравы. Как и все тогда, я верила и надеялась, что великая Красная армия одержит скорую победу над проклятым врагом и прогонит того с нашей родной земли. Как и все тогда, я думала, что война будет недолгой и кончится в ближайшее время, ненавидела немцев, но любила жизнь. Как и все тогда, я не знала, что будет завтра, и если бы даже кто-нибудь все-таки сказал мне правду, все равно бы не поверила.

***

Стоял холодный октябрьский вечер. Я сидела на лавочке возле дома и ждала Лешку, которого не видела с самого утра. Целыми днями этот негодный мальчишка пропадал неизвестно где и неизвестно с кем, а все попытки с моей стороны узнать хоть какую-то информацию были увенчаны провалом. Наконец калитка жалобно скрипнула, и я торопливо поднялась на ноги, уверенная, что вернулся Лешка, однако во двор вошел не виновник моей поздней прогулки, а квартирант. Разочарованно вздохнув, я снова уселась на скамейку, убежденная, что фриц сразу же отправиться в дом. Тот же, однако, не спешил оправдывать моих надежд, и секунду помедлив, уселся рядом со мной. С минуты две он молчал, а потом начал что-то говорить. Я не понимала о чем балаболит немец, просто сидела и слушала, а он все говорил и говорил.

***

POV Отто Я рассказывал ей о доме, о Германии, о семье, о Гретхен, о своем детстве, о том, как меня призвали на фронт, о первом бое, о товарище, погибшем у меня на глазах, о первом убитом мною поляке… Я рассказывал ей обо всем. Зачем? Да я и сам толком не знаю! Просто здесь, на чужой стороне, вдали от дома, мне был нужен человек, который бы выслушал меня, а эта девушка была идеальным вариантом. Она ничего не понимала, не возражала, не упрекала, а просто слушала, и от этого на душе становилась спокойнее. Я говорил до тех самых пор, пока не отворилась калитка, и во двор не вошел невысокий щупленький подросток лет десяти — двенадцати — еще один постоялец дома, в котором я жил. Увидев, мальчонку, моя собеседница поспешно встала и кинулась к нему, а, потом, не удостоив меня даже взглядом, отправилась с парнишкой домой, а я остался сидеть на скамейке и вдыхать холодный терпкий запах осенних листьев.