Подснежники

- И все-таки, Юнги, - Джин подает на стол бесхитростно сваренный рамен и ставит две пузатые кружки с идиотскими мишками, которые ему достались по акции два плюс один. - Лучше бы ты вернулся в... - Вернуться в эту тюрьму? - Мин уже взялся за палочки и ужасно голодный, накинулся на еду. - Нет уж, спасибо. Прошла уже целая неделя, меня все еще не нашли, а стало быть, им на меня насрать. И мне на них тоже. Вон, твоя бабулечка уже согласилась мне дать работу, будем с тобой вдвоем работать в ее магазинчике. Для начала совсем неплохо, не считаешь? А там уже и видно будет. - Ты даже не выпустился из школы, - старший с укором смотрит на него, еще не притронувшись к еде. Аппетит куда-то пропал. - Без элементарного образования тебе ничего не светит. - Спасибо, - Юнги причмокивает губами, поглощая пищу со скоростью света. - Ты умеешь поддержать. Сокджину вся эта ситуация совсем не нравится и он чувствует себя в какой-то мере виноватым, ведь уже давно мог позвонить директору детского дома и сообщить о местонахождении Мина, чтобы его могли забрать. Ему не хотелось, чтобы тот его ненавидел и проклинал, но Юнги оставалось лишь проучиться один несчастный год, чтобы получить хоть какую-то базу для дальнейшей жизни. Однако, при всем при этом, он считал, что младший сам должен прийти к такому выводу и вернуться обратно. Что делать дальше, Сокджин не понимал. - Юнги, послушайся меня, пожалуйста. А в ответ лишь звон железных палочек для еды и активная работа челюстей. Злится. Не понимает и обижается, допуская себе мысли о том, что хен ему не рад. Но в чем-то Ким был прав и Юнги действительно не учел в своем гениальном плане побега такую деталь, как получение среднего образования. Думать об этом совершенно не хотелось. Треклятая школа высасывала у него все силы, хоть он и не был тупым. Просто одно лишь упоминание о том, что он что-то должен делать против своей воли, вызывало чувство отвращения и крайнюю степень недовольства. Но все это лишь для него казалось великой трагедией, ведь Джин считал, что Мин всего лишь навсего бунтует и переходный возраст догнал его некстати поздно, в семнадцать, вместо положенных тринадцати-четырнадцати. Разговор дальше не шел. Юнги молчал и ничего не говорил, Ким не стал провоцировать младшего. В неловком молчании прошел ужин, какого у них никогда не было. Если они и раньше молчали, то им это было не в тягость. Они молчали о своих переживаниях, тревогах, печали, они молчали обо всем на свете и ни о чем одновременно. Раньше тишина их лишь сближала, с ее помощью они учились понимать друг друга без ненужных слов. Сейчас же молчание обратилось необъятным грузом, которое откуда ни возьмись свалилось им на хрупкие, неокрепшие еще плечи. Это сводило с ума. Они даже никогда и не ссорились, потому и все это казалось диким. Но разошлись, все же, тоже в полной тишине. Вымыв посуду, Джин сел за учебники по биологии, по которым он готовился ко вступительным испытаниям в университет, что были вот уже совсем близко, а Юнги, не знавший куда себя деть, вышел на балкон, отгородившись от хена дверью и пачкой крепких сигарет. День шел к концу, алое солнце садилось за горизонт, но впервые Мин не мог увидеть эту черту, что прятала за собой светило. Теперь солнце скрывалось где-то за высотными зданиями, утопая в зеркалах стеклопакетных окон и свете миллионов рекламных вывесок. Шуршание, щелчок, затяжка, дым наружу. Так всегда делал отец, которого Мин помнил только по этим механически отточенным действиям. Он помнит его большие рабочие руки, что всегда пахли сигаретами и кучу махорки в карманах его курток, откуда отец доставал конфеты, чтобы Юнги мог хоть ненадолго успокоиться. Ни лица, ни имени, ни голоса. Лишь запах чертовых сигарет и щелчок неизменной серебряной зажигалки. Вот, что отложилось в его памяти навсегда, словно татуировка. Возможно, поэтому он и начал курить? Хотел быть похожим на отца, которого очень смутно помнил и чертовски ненавидел за то, что тот оставил его одного. На мать Мин почему-то не злился, может потому, что в его воспоминаниях ее никогда не было. Наверное, она умерла, когда он был совсем маленьким, а быть может, просто бросила его раньше, чем отец. Отец. Папа. У Юнги в груди щемит при этом слове. Па-па. Всего два слога, а столько никому не нужной любви и нежности, задевающей все струны души, отзываясь эхом в самых дальних ее уголках. Папа, которому он оказался не нужен. - Хэй, - за спиной возникает Сокджин, прикрывающий за собой дверь. Он словно ушат холодной воды, вырывает Мина из собственных горьких воспоминаний-отрывков. - Ты извини, что я надавил на тебя, хорошо? - Конечно, не бери в голову. Юнги бросает короткий взгляд в его сторону и возвращается к сигарете, устремляя глаза к гигантской глади широкой реки вдали. Потихоньку зажигались огни на автостраде, вдоль водоема, а потом уже и в домах, заполняя темные окошечки желтым и оранжевым. Столица никогда не спала и не собиралась сегодня. - Слушай, - хен встает рядом, недовольно морща нос от табачного дыма, но все же ничего по этому поводу не говоря. - Ты ведь скучал по мне, правда? Очень. - А теперь представь, каково Чонгуку. Юнги, я же знаю, как ты ему дорог был. Вернись туда хотя бы ради него. Не лишай его хена. Ком встает в горле, вкус табака вдруг становится омерзительным. Бычок летит вниз пять этажей - гибель не эффектная, фильтр дотлевает на асфальте. У Мина стойкое ощущение того, что им пытаются манипулировать. Как он только смеет? - Знаешь, как мне было плохо без тебя? - в голосе дрожь, которую ничем не унять, слезы подступили к глазам так не вовремя. Ощущения тринадцатилетней девчонки. - Знаешь? - Юнги... - Джин порывается обнять его, но он спотыкается о взгляд, полный... ненависти? - Не смей говорить о том, как себя чувствует Чонгук, не смей! Ты даже понятия не имеешь, - Мин давится своими словами, очевидно, что даются они ему невероятно тяжело. - Ты хоть представляешь, сколько меня доставал Намджун, после твоего ухода? Вечные его "Давай поговорим" надоели, а он все не останавливался, выжирая все мое сраное терпение. Тоже играл, как ты, во всепонимающего и доброго, но вы же даже не знаете, каково это, терять единственного, мать его, друга! У Джина подкашиваются коленки. Он понятия не имел, что в одном человеке может умещаться столько любви и ненависти одновременно. Разве такое вообще возможно? Юнги дрожит всем своим телом, никак не может успокоиться, а потом уносится прочь с балкона, оставляя опешившего Кима одного с кучей вопросов без ответов. Глупый, глупый, глупый Мин Юнги.

***

Происходящее кажется сном. Его отчитывают, словно маленького мальчика, зачитывая приговор с длиною в вечность, где его обязывают ко всем общественным работам, что только существовали. На данный момент Юнги желает изобрести машину времени, чтобы придушить Сокджина еще в самом начале того чертового разговора, когда он начал его взывать к совести и здравому уму, чтобы вернуться назад, хотя бы ради того, чтобы закончить обучение в школе. Миссис Ли что-то заполняет в бумагах, клацает клавишами компьютера и грозно смотрит на него исподлобья, будто бы желая испепелить его одним лишь взглядом за то, что попортил ей репутацию и лишил пары миллионов нервных клеток. Мин молча сидит на жестком стуле и считает секунды, что он провел в этом кабинете, надеясь, что выберется живым. - Весьма идиотский поступок, - женщина отправляет документы в зеленую папку, приклеивая к ней гигантский желтый стикер с надписью "СРОЧНО". - Ты должен быть благодарен, что мы принимаем тебя обратно, Мин Юнги. Неслыханная наглость... Подростку хочется провалиться сквозь землю, когда он видит лица своих товарищей по несчастью. Мертвая тишина, что настает, когда в столовую заходит он, казалось бы, длится вечность. Столкновение взглядов, громкий стук кружки, отставленной на стол, неожиданно крепкие объятия худых рук. Юнги почти душат в жарком приветствии, а потом с такой же эмоциональностью отталкивают от себя. - Ты засранец, Юнги, - Чонгук улыбается до ушей, не веря своим глазам. - Просто космический засранец! - Повежливее не можешь быть? А Чонгуку плевать на все на свете, он снова кидается к нему на шею, утыкаясь носом в плечо и мелко дрожа от того, что снова рядом со своим хеном. Юнги вдруг чувствует себя невероятно виноватым перед ним. - Здравствуй, - к нему робко подходит Намджун, за которым вся шайка-лейка настороженно выглядывала - не дай бог убьет. - Мир? - Только не доставай меня своими дурацкими разговорами, - Юнги расплывается в улыбке, протягивая к Киму ладонь, чтобы поздороваться. - Заебало, честно. Смех и объятия, Юнги загребают в медвежью хватку, не желая отпускать. Даже Хосок закидывает ему руку на плечо и выдыхает что-то вроде: "Наконец-то". Чимин и Тэхен, словно щенки, бегают вокруг и восторженно расспрашивают про Джин-хена и впечатления о Сеуле, а Чонгук, готовый свихнуться от радости, просто был рядом, жадно ловя на себе взгляды старшего. Раньше Мин и понятия не имел, что его так любят и ценят.