МЫ - как пазл или Поймешь, когда потеряешь

POV Bill Смерть матери совсем подкосила Тома. На него страшно было смотреть. Он как-то осунулся на лицо, под глазами залегли темные круги. Да и сами глаза изменились, потеряв привычный блеск. Признаться честно, я плохо понимал, что происходит: из меня словно выдернули все проводки, которые раньше отвечали за способность чувствовать. В один момент все вокруг померкло. Краски жизни разъела кислота, не оставив даже намека на прежнее буйство. Тряпичная кукла, которая лишена эмоций – вот, что от меня осталось. Ни скорби, ни сожаления - ничего... Я ощущал лишь пустоту. Первые дни мы с Томом почти не разговаривали. Просто не хотелось. Оба чувствовали себя в подвешенном состоянии и все, что нам было необходимо – это тишина и ощущение близости. Мы часами сидели в гостиной, прижавшись друг к другу и наблюдая, как огонь в камине лакомился только что подкинутыми дровами. Каждый думал о своем и ни о чем одновременно. Внутри нас плотно сидело ощущение, что дурной сон, ставший одним на двоих, вот-вот должен раствориться с первыми лучами утреннего солнца. Но этого не происходило. Каждый раз, закрывая глаза, в голове я прокручивал лишь одну просьбу: пусть все закончится и как можно быстрее. Время же, с неотъемлемой элегантностью, как назло лишь замедляло свой ход, растягивая мгновения. День похорон выдался пасмурным. Погода, будто понимая всю тяжесть этого дня, не раздражала солнечной жизнерадостностью. Церемония закончилась. Последние слова пастора растаяли в холодном воздухе. Вот только тяжесть, мертвым грузом залегшая в душе, никуда не делась. За неделю боль, разумеется, поутихла, но полностью избавиться от нее было невозможно. Мы стояли перед свежевырытой могилой, куда равномерно опускался гроб. - Том, кто это? - я замечаю стройную девушку, стоящую недалеко от нас и пристально наблюдающую за происходящим, словно не решающуюся подойти. Он ничего не отвечает. Перевожу взгляд на Тома и вижу, как из-под его темных очков сиротливо начала выписывать свой путь слеза, и эта странная девушка мгновенно вылетает из головы. Приблизившись в плотную, я вложил свою ладонь в его. Он лишь сильнее сжал ее, стараясь обхватить полностью и, как будто боясь, что она может исчезнуть. Пастор опустил письмо с молитвами в могилу и, мы подошли к яме ближе. Взяв совок, Том почерпнул песок из ведра и ссыпал его в яму, после чего бросил вниз одну из красных роз, что стояли рядом. Я последовал его примеру, после чего мы отошли в сторону. Родственников больше не было, и к могиле потянулись друзья, знакомые. Среди них попадались отдаленно известные нам лица, но в основном мы никого из этой вереницы не знали. Проделав те же самые манипуляции с песком и цветами, каждый подходит и пожимает нам руки, говорит какие-то ободряющие слова, что надо жить дальше, думать о себе... И с каждым новым рукопожатием я вижу, как Том делается все бледнее и бледнее. - Давай уйдем, - в какой-то момент мне становится невыносимо больно смотреть на любимого. Настолько подавленным я не видел его еще никогда. Вместо ответа он просто кивает, и мы покидаем место захоронения. - Нужно заехать в больницу к отцу. Может, есть какие-то изменения в его состоянии. *** - Не верится, что ее действительно нет больше с нами. - Знаешь, она хотела, чтобы мы были вместе, - на следующий день Том более-менее пришел в себя. В больнице нам выдали личные вещи мамы, которые были с ней на момент аварии. Среди них оказался личный дневник. Я не решился сразу заглядывать в него, не зная, как к этому отнесется Том. Сегодня я сказал ему о наличии этого дневника, и, совершенно неожиданно для меня, он проявил к нему повышенный интерес. Последняя запись была сделана в день катастрофы и носила тревожный характер: “Как-то неспокойно на душе. Скорее бы закончился этот день”. И он закончился... Совершенно неожиданно для всех. Отец в коме, а автора этих строк и вовсе больше нет. В ее комнате мы разыскали остальные дневники, которые, как оказалось, она вела с четырнадцати лет. К слову сказать, нас поразило, что родители жили в разных комнатах. К одной спальне были исключительно отцовские вещи, в другой - только вещи матери. Это не могло не удивить. Мы сидим на мягком ковре в маминой комнате. Тут уютно и все еще витает аромат ее духов. - С чего ты взял? - я расположился напротив брата и с интересом наблюдаю, как он перебирает дневники. - Она сама мне сказала. - Так и сказала? - мною завладело недоумение. - Да, именно так и сказала. Еще, она мне хотела что-то рассказать. Что-то важное... - Что ты ищешь? - вид у Тома был весьма озадаченный. - Ответы, Билл, ответы... - А конкретнее? - подсаживаюсь ближе и беру одну из записных книжек. - Если бы я знал. Я же говорю, что что-то она мне хотела рассказать, но не успела, - Том вернул часть дневников обратно в коробку. - Черт... Одного дневника нет. - Какого? - я внимательно рассмотрел выведенную надпись “1989” на первой странице. - Год перед моим рождением. Почему-то мне кажется, что в этом дневнике и должна быть разгадка ее фразы, что мы с тобой должны бороться за свою любовь. - Зато есть перед моим рождением, - улыбка непроизвольно расплывается по лицу, когда я начинаю листать страницы дальше. Слова Тома пролетели совершенно мимо меня. - Ты же не будешь читать? - Том попытался выхватить дневник, но я успеваю увернуться. - Дай сюда! - Почему это? Дневники для того и пишут, что бы когда-то они были прочитаны. Да и тот, который ты не нашел, ты явно не собирался просто любоваться его обложкой. Том грустно ухмыльнулся. Это было первое подобие улыбки за все это время. С огромным нетерпением я листаю дневник до апреля и нахожу нужный мне день. << 23 мая. Вот мы и дома. Больничный режим в течение месяца меня окончательно вымотал. Мальчик родился слабым, врачи долгое время боялись давать каких-либо прогнозов о том, выживет он или нет. Как бы ужасно это не звучало, но я надеялась на то, что он не выживет. Я ничего не чувствую к этому ребенку, словно он чужой. Я думала, что с первым кормлением это ощущение пройдет, но... не судьба. Мы назвали его Биллом. Гордон и Том счастливы, а я... Мне все равно.>> - Я же сказал, не надо, - Том резко выхватывает дневник из моих рук. - Дай мне предыдущий, - я ощутил, как внутри меня все похолодело, а к горлу подступил огромный ком. - Не надо... - Я сказал дай! - ярость застелила мне глаза и завладела сознанием. Не дожидаясь его реакции я сам тянусь к злополучной коробке и отыскиваю записную книжку с надписью “1988”. Открыв в случайном месте, я сразу попадаю на нужную мне запись. << С ума сойти! Я беременна! Чертова ночь, чертов алкоголь! Боже, как я могла настолько потерять рассудок?! У нас с Гордоном уже столько лет не было близости и тут... Что ждет этого ребенка? Мне придется вновь пройти через этот ад по воспитанию малыша. Почему дети сразу не рождаются взрослыми? У Тома сейчас самый лучший возраст. Я в растерянности. Вроде уже давно не девочка, а так безрассудно залететь. Я не хочу этого ребенка, он никому не нужен. Наш брак - фикция и появление малыша может все только усугубить. Но аборт делать уже поздно. >> Пробежав по остальным страницам, я перестал что-либо чувствовать, кроме неимоверной пожирающей обреченности. Предложения пестрят негативом. Получается, что Симона не воспринимала меня как сына уже на начальном этапе. Отсюда этот безразличный отъезд. - Ты поедешь со мной в больницу? - Ты знал? Ты знал... - я сам сразу ответил на свой вопрос. - О чем? Да черт возьми, что такого ты там вычитал, - Том хватает дневник и начинает вчитываться. Постепенно выражение его лица меняется с раздраженного на удивленное, а потом и вовсе теряет эмоциональность. Еще раз убеждаюсь, что мама была великолепная актриса, раз Том сейчас настолько поражается ее записям. - Нет... Я серьезно не знал. Она всегда так старалась окружить нас с тобой заботой в равной степени... Быть может, это был лишь этап её жизни. - Не знаю, - я безразлично пожимаю плечами и, поднявшись с пола, подхожу к Тому. - Езжай без меня. Я что-то нехорошо себя чувствую, - я мягко касаюсь губами его щеки и молча ухожу в нашу комнату. Быть может, Том и прав, и со временем мама стала теплее относиться ко мне. Вот только как объяснить, что она меня оставила самому себе на попечение и уехала? С папой у них, как таковых, отношений не было. Что-то не совпадало... Но читать дневники дальше нет никаких моральных сил. Я только-только стал подниматься над своими осколками, как меня разбили вновь. *** POV Author Вернувшись от отца, он застал Билла мирно спящим. Решив не терять времени старший занялся изучением дневников, пытаясь найти хоть что-то, косвенно похожее на тайну, в которую так и не успела посветить его мать. Совершенно внезапно для него он нашел ответ на свой совершенно другой вопрос, касательно Билла. Это было неприятно читать, но из всех ее записей стало понятно, что Симона была просто одержима своей прежней любовью - Фридой. Переезд в Гамбург был обусловлен именно желанием матери следить за жизнью своей возлюбленной. Записи были похожи на самый настоящий отчет по слежке. Она знала распорядок дня Фриды, узнавала где эта женщина появится, где и с кем у нее будет встреча, любая мелочь, любая деталь была четка отражена в текстах. Том читал все это и не верил своим глазам. Моральные силы и так были близки к нулю, но после получения таких известий о жизни матери их просто не осталось. В какой-то момент он просто сказал себе стоп и, отложив дневники спустился вниз. - Ты чего тут сидишь? – зайдя на кухню, Том застает брата, сидящего на полу с обхваченной руками головой. - Чайник жду, – вздрагивает от неожиданности Билл. - А ты чего не спишь? - Не могу тут спать. Такое ощущение, что в музее нахожусь. И чувство противное, что родители вот-вот вернутся. - Том, а что, если бы меня не было? – отреченным тоном вдруг задает странный вопрос юноша. - В смысле? – ища ответ в его пустых глазах, старший присаживается перед ним на корточки. - Ну… Черт… Ну вот не было бы меня. Не родился я или умер тогда, в Магдебурге. Не успел бы ты приехать. Как думаешь, твоя жизнь намного лучше бы была? Не надо ни о ком заботиться, выслушивать истерик, оправдываться… - Ты чего несешь?! – растерянность тонкими чертами проступила на едва заметных возрастных морщинках. - Что несешь, что несешь… Мне просто интересно. А то… - рваный выдох звучит, как попытка собраться с мыслями. - Всю жизнь стараешься, стараешься. А потом выясняется, что ты вовсе нежеланный ребенок, а что-то вроде отвалившейся штукатурки в давно заброшенном и полуразрушенном доме. Забавная такая случайность, до которой никому уже нет дела. Вот и начинаешь думать: А может быть, было бы лучше, чтобы тебя вообще не было? - Перестань… - Что перестань? – таймер электрического чайника радостно звякнул, заставляя младшего подняться с пола. – Я бы еще понял, если бы мое появление было расчетом на сохранение семьи. Но сохранять-то было нечего! Все для процветания бизнеса! Как можно быть настолько циничными, чтобы жить друг с другом, ради того, чтобы только оставаться в глазах клиентов образцовой семьей! - Билл, давай мы не будем судить. Отец любил ее. Быть может, поэтому она не решалась его оставить. Тем более у них были совместные дети. - Ага. Дети… Особенно последний ребенок. Бизнес-проект, получившийся благодаря нужде сожительствовать, случайному порыву и полному безрассудству, - парень язвительно продолжает фразу брата. - Перестань говорить ерунду! – чувствуя полную беспомощность, Том начинает терять терпение. - Это не будет ерундой, когда и наши отношения прекратятся. Они ведь тоже не вечны, - с невозмутимым спокойствием Билл заливает пакетик ароматного зеленого чая кипятком и аккуратно возвращает чайник на свое место. - Ты что-то часто стал думать о расставании, - эта фраза и стала последней каплей в переполненной чаше терпения. – Какого черта? Тебя что-то не устраивает? Ты хочешь все разорвать? Так давай же! Рви! Ты достал, Билл, честное слово. Сам то знаешь, что хочешь?! У тебя то любовь до гроба, то ты готов пустить все под откос одномоментно. Иди к черту, Билл. Иди к черту! Том со всей силы отшвырну стул, попавшийся на его пути, и железная спинка влетела в стеклянное звено настенного зеркала. В миг с характерным звоном на пол посыпались тяжелые осколки, обнажая каменную кладку. Билл затаил дыхание, ощущая, как внутри что-то точно так же рассыпается на части. - Том! Том! – он выносится с кухни следом и бегом поднимается по лестнице, настигая любимого уже выходящего из гостевой комнаты с подушкой и одеялом в руках. – Прости, прости меня, пожалуйста! – подлетев к нему, Билл цепляется за него и, прижавшись как можно сильнее, покрывает лицо Тома мелкими прерывистыми поцелуями, безмолвно извиняясь. – Ты прав, я сам не знаю, что несу! Прости… Но старший никак не реагирует и, когда поцелуи прекращаются, выпутывается из объятий. - Я буду спать в гостиной, - обходит брата, направляясь к лестнице. – Пусти, - бросает усталый взгляд на него, когда тонкие холодные пальцы цепляются за его запястье. - Том… - Пусти, - не дожидаясь, Том выдергивает свою руку и продолжает свой путь. - Ну зачем же ты так... - чуть слышный шепот и соленые капли заскользили по щекам.