О влюбленных детях и понимающих взрослых

- Вот почему вы вечно так? – ворчит Минсок, стоя перед раковиной на кухне. – Как чаю купить им, когда своих денег нет, так это «мимими, хён», а как выяснять, кому посуду мыть, так сразу «ой, я устал, у меня руки из жопы, мне вставать на вокал рано»... Мелкие засранцы. В прямом смысле слова. Минсок, хоть и бухтит, но посуду замывает совершенно на автомате, почти даже не смотрит на руки, только на слоты посудомойки посматривает. Единственный, кто способен на такое из остальной группы – это Кёнсу, но мелкий и без того половину общаги убирает, его заставлять как-то совсем не по ДжиЭльПи. В целом, Минсок не имеет ничего против мытья посуды, очень такое медитативное занятие, не требующее участия и без того нагруженной соображалки. В их жизни, не дающей времени на то, чтобы сесть и подумать спокойно, это отдушина, возможность поразмыслить и понять что-то для себя из огромной кучи шумных, но часто однообразных впечатлений. Младшие в силу возраста предпочитают ей либо сон, либо компьютерные игрушки, и объяснять им то, до чего сам дошел далеко не сразу, - не самая благодарная затея. Ушками похлопают, и все. Старшие понимают. Лу Хань, сам по себе куда более нервный, чем Минсок, соответственно и в психологической разгрузке нуждается больше, и пока подгруппы работали по отдельности, они вдвоем могли подолгу сидеть со слипающимися глазами, но проговаривать все, благо, мелочь спит, как убитая. Вариант с самоанализом у Ханя не прокатывает из-за все той же невротичности: такого накопает, что лучше бы и не начинал, а внутреннее спокойствие Минсока это как-то держит в рамках. Минсок точно знает, что и Чунмён, и Ифань нередко занимаются делами, не требующими сосредоточения, вроде той же посуды, а Исин способен подолгу сидеть с отсутствующим видом, автоматически перебирая струны гитары. Собственно, поэтому теперь ворчит Минсок не из-за посуды, как таковой, а из-за наглости и лености младших. У них вообще тенденция увиливать от того, что делать не хочется, будь это любая работа по дому или помощь в каких-то других делах. Зато когда им самим что-то надо, в ход сразу идут щенячьи глазки, подкупы, выпрашивание, «отшень дгужеский шюнтаж» в случае некоторых персонажей, нытье и обидки. Минсок признает, что до некоторой степени он способствует такому отношению, потому что ему проще отдаться, чем объяснить, почему нет, а резко слать всякую наглую мелкотню в долгое пешее эротическое ему неконфликтность не позволяет. Мелочь, сперва в лице Цзытао и Чондэ, а потом и корейских младших, и Чанёля, это просекла очень быстро и, само собой, нагло пользуется. Вот Ханя с его способностью послать всех лесом и прорывающимся иногда жутковатым дергающимся глазом трогают куда реже, хотя в общем-то он вполне миролюбив. Из размышлений Минсока вырывает мягкий голос от двери. - Ой. Хён, я тут это… Ну… - тянет Сэхун, явно не думавший увидеть кого-то на кухне во втором часу ночи и теперь чувствующий потребность оправдаться, с какой стати он не спит. - Ты тут это что? – оборачивается Минсок, домыв, наконец, то, что в посудомойку уже не лезло. – Вы же с Цзытао вопили, что так устали, так устали, вотпрямщас на месте уснете… - Ну… Ну, мы, в общем, говорили долго… - мямлит Сэхун, не поднимая глаза на хёна, источающего волны скепсиса. – А потом Тао заснул, а я пошел к себе… Иии… Ну вот… А Лу-хён не спал, и мы еще с ним разговаривали… Ии вот как бы так… - И чего тебя Хань спать не погнал, - фырчит Минсок. – Ты зачем на кухню-то пришел? - Пить… - Тогда пей и шагом марш спать. Второй час ночи, вставать опять в срань господню, а они разговоры разговаривают, и Хань, блин, молодец, сам не спит и другим потакает… - Минсок негромко ворчит себе под нос, уже не обращая внимания на мелкого, и плавно снует по кухне, автоматически огибает углы столов и шкафов, хоть и натыкается иногда на недружелюбные табуретки. Сэхун чуть тоскливо следит за ним боковым зрением, вжавшись по возможности в раковину, и цедит воду из-под крана мелкими глотками, но уходить не спешит. Он потратил два с небольшим часа на попытки облечь в слова то, что уже вот как четвертый месяц жжет в грудной клетке и коротит в солнечном сплетении, продирая табунами мурашек от копчика к затылку и кислым привкусом во рту. Тао, изначально бывший в состоянии «СПАТЬХОЧУ», под его монотонный, пусть и эмоциональный, тихий бубнеж – Чанёль с Бэкхёном спят, будить нельзя под страхом смертной казни – окончательно впал в сомнамбулическое состояние, хотя поначалу пытался слушать и отвечать, в итоге просто кивал, не открывая глаз. Когда у него окончательно слиплись глаза, Сэхун опомнился, пожелал спокойной ночи и пошел к себе в комнату, намереваясь все таки лечь спать и отложить самокопание до лучших времен, но наткнулся на Лу Ханя, воткнутого в планшет и что-то лихорадочно на нем набивающего. Хань при виде Сэхуна планшет отложил в сторонку, командным тоном велел садиться рядом и отвечать, что он сейчас нес Цзытао. Сэхун покраснел, побледнел, позеленел, побурел, но под пронзительным взглядом объяснил, выслушал комментарии, начал возражать… К тому моменту, как Лу Хань спохватился, что вставать с утреца, на часах натикало час ночи. Хань всплеснул руками, заматерился, попытался погнать Сэхуна спать, но на жалобное «Хён, я весь язык отболтал, попить можно сходить?» смягчился и улегся сам, велев выключить настольную лампу и не грохотать, когда вернешься. Язык Сэхун действительно отбалтывает до заплетания, но разговор по душам с почти самым старшим из хёнов свои плоды дает. «Ты со своими танцами с раннего детства вообще чего-то все пропустил, - ворчит Лу, когда уясняет, в чем же, собственно, проблема. – И прям вот никаких догадок нет? Ну ты даешь вообще». Сэхун некоторые догадки имеет, но признаться себе, а тем более еще кому-то, в таком – да легче умереть. От стыда. Впрочем, Лу Хань достаточно проницателен, поэтому объясняет ему все прямым текстом, не жалея полыхающих щек и ушей. «Это называется «влюбиться», если ты еще не понял. Понял? О, ну, круто. Идеи, в кого, есть? О, я смотрю, есть. Сэхун, из вас я самый левый и уличный, я успел навлюбляться очень много в кого, ты себе даже представить не можешь. И в мальчиков, господи боже, Сэхун, прекрати мямлить и будь мужиком. И со старшими девушками встречался. Малой, я не зря дружу с Чэхё и всей его гоп-компашкой, я вообще много чего всякого знаю. Да, именно, и я тебе еще раз говорю, прекрати мямлить и признайся сам себе уже. Что ты не можешь, признаться? Стыдно-модно-молодежно? Тогда я тебе сам скажу. Нееет, малой, либо сам и вслух, либо я и вслух. Да, вслух обязательно. Сэхун, ну ты же понимаешь, что живем мы с тобой в одной комнате, а Кёнсу пушечным выстрелом не разбудишь. А то, что не сейчас, так завтра или через неделю я тебя допинаю и ты скажешь или выслушаешь. Ах, нет, сейчас? Ну, вот и все, а ты боялась, только юбочка помялась… Так, отставить реветь. Отставить, я сказал, ты с утра будешь хуже, чем с похмелюги, пожалей нун и менеджера. Вот, молодец. Сэхуни, маленький, Минсок-хён – это, согласись, лучше, чем Миранда Керр, она-то вообще замужем. Парень – да, это некоторый минус, зато он всегда рядом и вам, мелким, всячески потакает. А потом, к этим вещам он достаточно спокойно относится, не шмыгай носом, я точно знаю, он нам с Чэхё на спор время засекал и ни разу не поморщился». После экспрессивной отповеди Сэхуну становится немного легче, но вопрос, что с этим делать, не отпадает. Он идет на кухню, чтобы таки хлебнуть водички и умыться, но застает там хёна, который только-только закончил мытье посудных Гималаев, даже руки вытереть не успел, и все спецэффекты в виде мурашек и странных ощущений под ложечкой настигают его вновь. На недовольное ворчание хёна он бормочет что-то невнятное и очень надеется, что румянец после разговоров с Ханем не вылезет на щеки. Хён тоже велит ему валить спать, но потом отвлекается на приведение кухни в божеский вид и на Сэхуна, профессионально сливающегося с интерьером, уже внимания не обращает. Сэхун ловит секунды, пока Минсок занят своими мыслями, и смотрит на него, любуется хёновой пластикой и отточенными движениями, запоминает для себя, но когда ловит на себе вопросительно-недовольный взгляд, вздрагивает и пулей вылетает из кухни, только чудом не впилившись по дороге в дверной косяк. На следующий день он старательно делает вид ,что это не он вел себя странно ночью. Нет-нет, вовсе не он, вы что! Но на Минсока краем глаза посматривает с завидной частотой, вздыхает и отводит глаза. Хань, видя это, ржет в кулак, но не комментирует никак, а Тао вообще слабо помнит то, что ему вчера пытался нести малой. Минсок же никак не реагирует на эти взгляды, смех и шушуканье на перерыве. Вечером после репетиций Сэхун дожидается, пока Кёнсу-хён отрубится, и жалостливо бормочет, обращаясь к Ханю: - Но хён же… Он же ничего не видит и не замечает! Он же только на работе сосредоточен! Лу-хён… - все-таки не удерживается от шмыганья. Лу Хань фэйспалмит. Влюбленные дети такие проблемные. - Минсок слишком абстрагируется от вещественного, - объясняет он Сэхуну, как маленькому. – Он смотрит на все, как на… эээ… на произведение искусства. На арт-объект. Ну ты понял. Поэтому с ним до некоторой степени очень удобно, но, блин, это единственный человек из всех, кого я знаю, который способен усилием воли заставить себя не фапать на живую натуральную и не только порнуху на соседней кровати! Сэхун обалдевает от таких новостей. Хён неповторим. Правда, возникает вопрос, откуда это, собственно, знает Хань. - Не кипеши, малой, - ржет Лу. – Нас нередко селили в отелях в один номер, а я такой способностью к воздержанию не обладаю, как раз и охреневал каждый раз. Минсок пытался объяснить, но у него тоже так себе с обсуждением постельных тем, хотя соцопрос показывает, что на практическую часть жаловаться грех. И прекрати мне тут полыхать ушами, дитя невинное! Двадцатый год парню, он газету не может купить! Нет, это цитата, у бабушки осталось с советско-китайских времен, а один ее знакомый с Украины перевел мне как-то и объяснил, что к чему. Заканчивается разговор, как и в прошлый раз – паническим взглядом на часы и марш-марш спать, и после этого Сэхун еще неделю с лишним не задает никаких вопросов и ложится спать вовремя, а подспудный дружеский троллинг Лу Ханя профессионально игнорирует. Ну как, старается. И на хёна лишний раз не пыриться тоже очень старается, но это не получается уж вовсе. А Минсок, несмотря на собственный трудоголизм и сосредоточенность на работе, отнюдь не слепой. И он, пусть и не показывает, но замечает, что Сэхун на него смотрит как минимум дольше, чем на остальных. Правда, причин он этому не видит – ничего особенно не менялось ни в нем, ни в окружающих, так что ловить на себе взгляды мелкого кажется ему странным. И это если забыть о ехидненьких улыбочках, которые Хань нет-нет да и пропустит на лицо, когда проходится взглядом по Сэхуну и один раз даже по нему самому. Налицо какой-то локальный вселенский заговор, к которому Минсок непонятным образом относится, но он решает, что пока этот «заговор» не мешает ему спокойно жить, пусть себе делают, что хотят. У Лу Ханя вообще с завидной периодичностью детство в жопе взыгрывает, а мелкий – он и есть мелкий. Пусть. Единственная проблема, по его мнению, состоит в том, что эти два товарища до ночи о чем-то ля-ля разводят - за стенкой слов не слышно, только голоса. То есть, Хань, типа, взрослый человек, способный сам за себя отвечать, но Сэхун этим как-то не блещет, и вообще за него несут ответственность все они, вместе взятые. То есть, за неуставной недосып получит в первую очередь не Сэхун, а Чунмён и он сам, а вот это уже как-то не особо радует. Но до тех пор, пока оный недосып не мешает работе, Минсок не вмешивается и Чунмёна не привлекает. Сэхун все так же смотрит на Минсока. При любой возможности, явно рассматривая или поглядывая исподтишка, в общаге, в машине, на репетициях, только на сцене и на передачах отводит глаза. Любуется живой мимикой, лучиками в углах лисьих подведенных глаз, тягучей пластикой маловатых для мужчины кистей рук, движениями шейных мышц и заострившегося после злобной адской диеты кадыка, вслушивается в мягкий и немного сипловатый голос, когда Минсок ворчит на младшую часть группы за наглость, и пропускает половину смысла мимо ушей. Он, в общем-то, понимает, что так залипать на человека – это уже диагноз, но вот что-то сделать с собой не может и спасается только фирменным кирпичфэйсом, давно уже ставшим притчей во языцех у группы и фанатов. За нарочито безразличным выражением лица можно много всего спрятать, а при необходимости и состроить вопросительную физиономию – мол, а что я-то? Сижу, никого не трогаю, починяю примус. Лу Хань же ловит неимоверный кайф от наблюдения за малым и Минсоком, а в какой-то момент кооперируется с наблюдательным Чунмёном, объясняет ему все вкратце, и дальше они ухахатываются уже вдвоем. Малого, впрочем, они оба стараются лишний раз не подкалывать, и без того ребенок в непрерывных экзистенциальных смурах, но иногда удержаться не могут. В такие моменты Сэхун сваливает от них куда подальше, к Исину или с Чонином к Шайням, потому что и без того плохо. Плохо-плохо-плохо, и все табуны мурашек все так же месят позвоночник копытцами, а Лу с Сухо еще и подкалывают. Хочется, вот честно, либо позорно и малодушно к маме и шмыгать ей в плечо, либо уже пойти и рассказать все Минсоку-хёну. В какой-то момент неуверенность, страх, обида, злость переплавляются ненадолго в решение уже все прояснить, наконец, получить либо «да», либо «нет», но страх быть непонятым берет верх, и Сэхун закапывается в дальний угол общаги под бесконечные вешалки с одеждой и слушает подборку System of a Down, Lunatic Calm, Dog Fashion Disco, Prodigy и Maximum The Hormone на большой громкости. Именно там его находит одним из вечеров Минсок, когда в очередной раз с ворчанием принимается снимать с вешалок и крючков мятые и нередко пропахшие потом вещи, собираясь потом позвать Кёнсу и вместе с ним разложить барахло хотя бы по подгруппам, по хозяевам – это уже из области фантастики, пусть сами потом из стиранного свое вытаскивают. Он почти не удивляется, увидев среди гор одежды малого – сложно не заметить, что Сэхуна что-то гнетет уже давно, да и вот эти взгляды никто не отменял, а его способ справляться с печалькой тоже известен. - Малой, чего сидишь? – тянет он, щелкая пальцами перед закрытыми глазами Сэхуна, и стаскивает с его ушей большие «ракушки», дающие хороший звук и неплохую звукоизоляцию. – Малой, ауууу. Ты чего тут сидишь? Вот чего Минсок точно не ожидает, так это того, что ему вцепятся в шею, едва не уронив, и будут сдавленно сопеть рядом с ухом. - Сэхунни, я упаду сейчас, - он аккуратно выныривает из кольца худых рук и тянет за них, чтобы заставить малого встать. – Что стряслось у тебя? Вместо ответа Сэхун опять вцепляется в него, как в спасательный круг, и все так же сдавленно дышит, явно сдерживая слезы. Наушники больно упираются Минсоку в ключицы, но он не пытается отодвинуть от себя малого – пусть дети и наглеют местами, это не повод, чтобы оттолкнуть Сэхуна, когда он готов заплакать. Минсок легко гладит его по спине, аккуратно перебирает волосы на затылке и молчит, давая Сэхуну возможность решить, собирается ли он в итоге разреветься или нет. Малой недолго просто сопит, и на лицо Минсоку начинают попадать теплые соленые капли, стекая на шею и впитываясь в футболку, но он продолжает молчать. Не пытается утешить словами или что-то еще, а просто молчит, гладит малого и иногда легонько трется носом о чужую шею. - У меня какой-то страшный апокалиптец стрясся, хён, - сипло шепчет сквозь всхлипы Сэхун. – Вообще совсем. А Лу-хён с Чунмёном-хёном еще хихикают. А я вообще не знаю, чего делать. - А чего хихикают-то? – тоже тихо спрашивает Минсок. – Лу ладно, а Мён? - Говорят, что я как девочка-фанатка, типа, слюнки на оппу пускаю, блин… Хёёёоон… - Сэхун прочнее вжимает в себя Минсока, вызывая сдавленное «ой, макна, задушишь…» - А я пытаюсь не пялиться, но не получается. Новая порция всхлипов и дрожащая спина, а вся шея у Минсока уже мокрая от слез малого. - И вообще, это же стыдно страшно, - продолжает он мысль. – И невовремя, и они еще ржут, и стыдно, и… - Малыш, а что стыдно-то? – пытается разобраться Минсок. – Пялиться? Или что? И почему на оппу? Сэхун резко вздрагивает, замирает и, чуть отстранившись, смотрит огромными испуганными глазами. Минсок терпеливо ждет, видя, что он боится и вопроса, и ответить, и его, и себя, и что кто-нибудь услышит – всего разом и каждого по отдельности. Малой всхлипывает по инерции еще раз и утыкается носом ему в волосы над виском. - Пялиться стыдно. И… - судорожно вздыхает Сэхун, - и что на оппу, тоже стыдно. То есть… ну… Ну хён, я-я даже сказать не могу… - Тоже стыдно? – тихонько спрашивает Минсок. – Боишься, что услышит кто-нибудь? Пойдем на лестницу выйдем. Малой. Малой, пойдем. Сэхун отпускать его отказывается наотрез, вцепляется в кисть руки, как пятилетний ребенок, и выглядит это откровенно странновато – невысокий Минсок, ведущий за ручку заплаканного хмурого Сэхуна. Минсок выходит на лестничную клетку, прикрыв за собой дверь, и заворачивает к лифтам – там, если знать, как, можно выйти к пожаркам. Он знает. Сэхун идет за ним, иногда пошмыгивая. - Теперь никто не слышит, Сэхунни, - говорит он негромко. – Тут звук вечно теряется. Сможешь объяснить, малыш? - Хён, только это, ты не… не начинай сразу креститься… - на грани шепота, уставившись в пол, выдыхает Сэхун. – Я, того, ну, как бы… - он зажмуривается до радужных кругов перед глазами и выпаливает шепотом, - Я в тебя влюбился, хён…