О влюбленных детях и понимающих взрослых

И тут Минсоку, наконец, становятся понятны все эти переглядки, ночные разговоры, смешки, хитрая ханевская морда и испуганные слезы ребенка. - Малой, - зовет он сжавшегося, как в ожидании люлей, Сэхуна. И запускает пальцы в лохмы мелкого, перебирая их и массируя дурную голову. – Сэхунни. Разъёжься, никто тебя бить не собирается. Сэхун поднимает заплаканное лицо, по-детски вытирает ладонями мокрые щеки, но глядит куда-то ему в область плеча, очевидно боясь посмотреть в глаза. Минсок вздыхает и притягивает к себе несчастного дитенка, который на полголовы его выше. Зная Ханя, который и камень может затроллить при желании, он только диву дается, что тот не стал измываться над малым. Хотя мог бы. Судя по всему, Хань не только не затроллил, но и разобраться помог, за что достоин всяческого поощрения, а что подкалывал – ну, наверное, на его месте он сам бы не удержался. Минсок делает себе заметку поговорить с Лу и возвращает внимание малому. - Маленький, посмотри на меня, - он вытирает мокрые оставшиеся следы с пунцовых щек. – Не бойся. Посмотри. Ты поэтому всю дорогу мучаешься? Сэхун, кажется, готов опять расплакаться, но смотрит в глаза и кивает. Минсок вспоминает собственное осознание факта, что влюбляться можно не только в девочек, и думает, что ему как-то попроще было. Без слез точно. Сел, проанатомировал возникающие ощущения, подумал, побился головой об доступные твердые поверхности, принял, пошел дальше. С другой стороны, он и в одногруппников не влюблялся, тут малому не повезло. - Прости, хён, - сипло говорит Сэхун. – Тебе это все нахрен не надо ведь, да?.. Он пытается выкрутиться из обнимающих рук и уйти – наверняка собирается закопаться с наушниками в укромном месте где-нибудь. Минсок вздыхает, без усилий удерживая малого, и легко щелкает его по носу. - Ты погоди извиняться, Сэхунни. Я сам решу, что мне надо, а что нет, хорошо? Сэхун еще разок предпринимает попытку исчезнуть, терпит поражение и временно успокаивается, потому что из хёновых рук даже Тао не с первого раза может выбраться. По крайней мере, его не послали сразу же, хотя ему кажется, что это, скорее, из вежливости. Он смотрит на явно о чем-то задумавшегося хёна и тихонько про себя молится, чтобы это выжидающее молчание не вылилось твердым «нет». Пусть бурная не разрешится ночь дождливым утром, утром без отрады, - возникает в голове строчка из чего-то, еще в школе пройденного и забытого. Молчание затягивается, и Сэхуну начинает казаться, что еще немного – и он не выдержит, начнет, как в том мультике, истошно вопить, бегать по потолку и пытаться вылезти в окно, но тут хён отмирает и фокусирует взгляд на нем, и Сэхун со страхом ждет своего приговора. В том, что это приговор, он даже не сомневается – в данном случае ответ решает фактически решает судьбу, потому что он вообще не представляет, что делать в случае отрицательного. В случае положительного, правда, тоже слабо может представить. - Не шарахайся, - серьезно предупреждает хён, мягко цапает сильными пальцами за ухо и целует. Сэхуну кажется, что с плеч свалились несколько горных хребтов, знакомые уже табуны мурашек, подзадавленные было истерикой, вновь скачут по спине, а волна тепла прокатывается от лопаток к кистям, заставляя пальцы почти загореться. Минсок почти сразу отстраняется, смотрит на запунцовевшие пуще прежнего щеки, сверкая смеющимися глазами, и отпускает взятое в плен ухо. - А теперь, малой, пойдем мы с тобой шмотье разбирать, - заключает он и чмокает бледные губы еще раз. – А потом, - уточняет Минсок, зная, что вот точно возникнет вопрос про Ханя, - мы пойдем к лухне и скажем ему, что тебя можно больше мной не стебать. - Ну так Лу-хён еще чем-нибудь будет стебать, - слегка растерянно откликается Сэхун. Ему кажется почему-то, что для Минсока это все вроде бы игра, хотя раньше такого за ним не замечалось. - Ну так зато не мной, - пожимает плечами Минсок и ведет его все так же за руку в квартиру. Признания признаниями, а плановая стирка сама себя не разберет, не загрузит и не постирает. С помощью Сэхуна процесс ускоряется. Минсок и Кёнсу, не сговариваясь, отправляют его на сбор тряпок, а сами садятся сортировать уже лежащее в корзинах, то и дело приглушенно ругаясь на забытые в карманах скрепки, булавки, куски мела, деньги, обертки от жвачки и прочий шит. Для шита каждый раз приходится заводить отдельную тару, сколько ни говори и ни ругайся, всё равно все постоянно забывают проверять карманы перед тем, как швырнуть что-то в грязное. Даже гневная бумажка с надписью на двух языках о необходимости вытаскивать всякую дрянь не помогает. Кёнсу с любопытством смотрит то на Минсока, то на донельзя радостного Сэхуна, когда мелкий прибегает с очередной охапкой шмотья, но вслух ничего не спрашивает. Даже если за те несколько месяцев, что Сэхуна плющило и колбасило, он не удосужился этого заметить, то практически еженощный треп соседей по комнате он нет-нет, да улавливал, просто лезть не в свое дело, да еще настолько деликатного свойства, не собирался. А тут мало того, что к их с Минсоком вечной паре енотов-полоскунов с какой-то радости присоединился мелкий, который обычно не горит желанием что-то куда-то помогать, так еще и невооруженным глазом чувствуется, что эти двое, наконец, разобрались. Минсок благодарно улыбается такому пониманию, кивком отвечая на вопросительный взгляд, и продолжает гонять мелкого по общаге, веля выкопать из-под всех кроватей и комодов все грязные носки, особенно те, который стоят сами. Спустя час, когда килотонны шмотья, наконец, вчерне разобраны по цветам и подгруппам, а самое грязное и потное замочено с порошком в нескольких разноцветных тазах, Минсок ведет Сэхуна в его же с Лу и Кёнсу комнату. Хань реагирует именно так, как ожидает от него Минсок: умиленно щиплет малого за отсутствующие щеки, чуть ли не сюсюкает, вводя Сэхуна в легкий ступор, но его самого ни о чем не спрашивает. Зато мелкий вскоре уже совсем не знает, куда деться от слегка ехидных поздравлений, дружеских подначек и двусмысленных намеков. За последние Хань получает укоризненные легкие пинки по шилу в заднице. Хотя, надо сказать, Минсок не уверен, что пинок по шилу должен утихомиривать его вращение, а не, наоборот, загонять внутрь и придавать дополнительный вращательный момент. В случае с лухнёй, как в драконьем покере, надо учитывать адское количество модификаторов. Надолго, впрочем, Ханя не хватает, и замусоленный в край Сэхун все-таки получает временную свободу и царственное напутствие идти и не грешить. - Ты мне так и не объяснил внятно, зачем на это все подписался, - замечает Лу уже глубоко ночью, когда оба сидят по сложившейся традиции на кухне под окном, подложив под себя какие-то запчасти спертого в свое время списанного дивана. Сэхун, счастливый до невозможности, получил свою порцию выстраданных обнимашек и уполз спать еще, наверно, час назад, подгоняемый Чунмёном. Попытки намекнуть двоим старшим, что время так-то второй час, были решительно отвергнуты обоими. - Да я чего-то подумал и решил, что от меня-то не убудет, а мелкого жалко, - Минсок дергает плечом. – Я себя еще помню, как втрескался тогда, это пиздец был, ну ты помнишь. - Феерический, - соглашается Хань. – Из жалости, получается? Херово как-то. Малой все нервы мне вытянул этим своим. - Да чего из жалости-то сразу. Ты знаешь, я к мелкому более чем тепло отношусь, - пожимает плечами Минсок. – А тебя с твоими нервами к психиатру надо. - Ну так я к тебе и хожу, - Хань прикрывает глаза и опирается на холодную батарею затылком. – Вообще не помню, когда спал последний раз нормально. - Чего тогда тут рассиживаешься? Голова опять? – Минсок подпихивает чужое плечо, заставляя повернуть тяжелую голову. - Не опять, а снова, - вздыхает Хань. – И малой еще со своими этими, не поспишь, даже если хочется. - Да мелкий вообще отжигать, - соглашается Минсок, тоже прислоняя голову к батареям. – Это сколько он уже, получается? Месяц? - Ну типа того, - кивает Хань, не открывая глаз. – В смысле, с моим участием, сколько он там до этого, я так и не понял. Минут пять оба сидят молча, слушая тиканье часов, какое-то приглушенное шебуршение в глубинах квартиры, шум воды где-то у соседей и решивший ожить холодильник. - Чего вот мы спать не идем? – риторически задает вопрос пространству Минсок, когда замечает переползшую в третий час стрелку часов. - Башка трещит пиздецки, - непонятно, то ли Хань отвечает на заданный вопрос, то ли просто жалуется. – Я так и так не засну, а тут хоть вон батареи холодные. Ты мне скажи, чего с малым-то будешь делать? - Ну как что. Кормить вкусняхами, мне все равно нельзя, и целовать, - Минсок вжимает стриженый затылок в приятно холодные секции. – Он, кстати, вполне ничего целуется. - Извращенец старый, - фыркает Хань и тут же тихо матерится – лишние движения вызывают в висках и над бровями вспышки горячей боли. – Уй ты ж ёкарный бабай… К тебе со всей душой, а ты. - Не рыпайся, сейчас лед дам, - реагирует Минсок на сдавленную ругань. – А я, заметь, тоже со всей душой, просто у меня душа спокойнее. Он встает, отмечая, что общага окончательно заснула, насыпает в два тонких пакета вытащенный из морозилки лед и отдает их Ханю вместе со стащенным со спинки стула относительно чистым полотенцем, помогая намостырить это все, чтобы и руки не отмерзали, и голову не переохладило. Получившаяся конструкция напоминает Чебурашку в бабушкином платочке. - Слышь, а если его трахаться потянет, то что? – с легкой подначкой тянет Хань минут через десять, когда холод у висков слегка прогоняет боль. Получает тычок локтем и шипит. - Ты сиди давай молча, - ворчание Минсока кажется Ханю несколько смущенным. - Я так-то не монах, потянет – на месте разберемся. - Да уж ты не монах, - соглашается Лу, аккуратно передвигаясь так, чтобы опираться и на батарею, и на Минсока, - как в том стишке про Фендер-Стратокастер. - Это в каком? – задумывается Минсок, вспоминая, что ему вообще известно про Фендер и Стратокастер. - Эх, рок, говнорок, Фендер-Стратокастер, я и песни петь могу, и ебаться мастер, - зачитывает Хань и опять шипит, потому что Минсока пробивает на хи-хи, а дерганье головы приводит к тому, что вспышки боли возвращаются и в глазах темнеет. – Да ёптыть, не дергайся! - Ой я не могу, - Минсок ржет в кулак, но плечом старается не дергать. – Жесть какая. Это ты где понабрался? - Не помню, - выдыхает Хань сквозь зубы. – Блин, вот ты дернулся, и меня опять распидарасило, почти же прошло, ну. - Так, тогда обопрись на батарею обратно, я еще льда достану, и ляжешь на колени мне, - перестает ржать Минсок. Луханевские головные боли его откровенно беспокоят даже больше, чем спины всяких Исинов, Чонинов и Цзытао, потому что этих хоть обезболивающим можно обколоть, а на лухню анальгетики почти не действуют. – Давай, клади сюда свою башку дурную. Хань кое-как ложится затылком на обмотанный полотенцем пакет со льдом, прижимает к вискам новые порции и тяжело выдыхает. Минсок помогает ему устроиться, поправляет на собственной шее самолетную подушку и прикрывает глаза. Половина четвертого, спать хочется не по-детски, но периодически шипящий сквозь зубы Хань на коленях сну не способствует. Ему самому не привыкать спать сидя, тем более, сложная система из диванных запчастей удобнее, например, пола в репетиционном зале. - Слышь, Баоцзы, - зовет его Лу через какое-то время, – ты бы шел в комнату спать. - Да нафиг, я тут пригрелся уже, - Минсок зевает. – А насчет Сэхуна и трахаться, ты чего начал-то вдруг? - Потому что у меня в его возрасте был злостный недотрах, - бурчит Хань из-под полотенца. – И на красоту твою неземную он мне не раз жаловался. Что как бы намекает. - Озабоченная ты оленина, - вздыхает Минсок. - Булка-педофил, - Хань не остается в долгу. – Собрался детей развращать. - Эти дети сами кого хочешь развратят, - что от правды недалеко, особенно на сцене. – Малой меня вообще удивил. - Меня тоже. Такая шпала вымахал, и такие детские проблемы. Будто в первый раз. Хань потихоньку отходит, судя по всему: начинает осторожно ворочаться, ища положение поудобнее. В итоге сворачивается странной зюквой на боку, уткнувшись носом в минсоковы колени, но лед с виска не снимает и из-под головы не вытаскивает. - Ну, допустим, в мужика – в первый. Хотя это не повод сопли разводить, - сквозь зевки выговаривает Минсок. – Ты спишь там, эй? – зовет он, когда не получает ответа. - Почти, - неразборчиво бормочет Хань. – Надо было тебе идти, когда я послал. Теперь будешь сам объяснять, схрена ли мы тут спали. Малому своему особенно, он ревнивый. - Дааааа всем начхать, - особенно смачный зевок. – Не в первый раз. А малой, если не дурак, поймет. Минсок, совершив над собой усилие, отправляет мелкому смску с просьбой не кипешить с утра, а пожалеть старого больного Ханя, который месяц работал личным психологом и теперь нуждается в собственном психотерапевте. К четырем утра, когда за окном начинает светать, оба, наконец, засыпают, забив болт на вероятные утренние вопли парней и менеджера.