Ошибка ценою в страдания

Топ Капы. Дворцовый сад.

В один из солнечных дней, кои часто бывают в Стамбуле, в саду османского дворца было как никогда шумно и весело. Казалось, все обитатели Топ Капы вышли, чтобы погреться в лучах летнего солнца, и забыть о духоте каменных стен. Слуги, прибрав деревянную широкую беседку, позволили разместиться там султаншам династии. На главной подушке восседала Хасеки Хюррем Султан, придерживая одной рукой маленького Джихангира и рассматривая своё новое фиолетовое платье с многочисленными золотыми стразами и узорами. К её высокой короне был прикреплен платок, развевающийся на ветру. По обе стороны от Хасеки сидели Михримах и Долунай в платьях похожего фасона, только луноликая султанша любила всегда нежные сиреневые тона, а её сестра придерживалась оранжевых и алых цветов, стараясь подражать великой матери. Чуть поодаль Шехзаде Мехмет и Шехзаде Баязид упражнялись на саблях под чутким присмотром Ибрагима-паши и Малкочоглу. — Мой славный Шехзаде, — говорила Хюррем, указывая на повзрослевшего Баязида, — совсем уверенно держит в руке саблю. Похвально. Вот бы увидел отец! — Он не уступает в ловкости и Мехмету, — улыбалась Долунай Султан, хотя её взгляд чаще касался высокого и широкоплечего Малкочоглу. — Валиде, вы желали поговорить со мной о чем-то? — спросила Михримах Султан, вспомнив, что Хюррем позвала её в беседку, отрывая от чтения одной книги. И так как Долунай знала причину разговора, то тоже решила присутствовать, чтобы поддержать сестру. Примерную реакцию Михримах на слова о свадьбе султанша знала. — Моя луноликая красавица, — Хасеки улыбнулась и удостоилась той же теплой улыбки от старшей дочери, — ты стала совсем взрослой, красивой и умной девушкой. Учителя, конечно, говорят, что ты могла бы учиться и лучше, но я считаю, что пора покончить с вечными уроками, верно? Отец тоже одобрил мои слова, дорогая. В скором времени в Стамбул прибудет Рустем-паша, он стал визирем дивана, а потому ты станешь его супругой. Что скажешь? На красивом лице Михримах отразилась печаль и горечь от слов матери. Она помрачнела, нахмурила брови, поджала губы, а её щеки стали пылать румянцем от возмущения. Перспектива быть женой взрослого мужчины, никак не радовала её и не входила в планы султанши. Каждую ночь её снился Малкочоглу. Какие разговоры могут о ком-то другом, кроме Бали-бея? — Супругой? — ошеломленно переспросила Михримах. — Аллах Сохрани! .. Валиде, что же вы такое говорите? — султанша резко встала с подушки, не желая более слышать этого. — Сестра, успокойся, — сдержанно произнесла Долунай, но Михримах одарила её тем взглядом, который говорил, что сейчас она не желает слушать подобных льстивых слов. — Михримах, действительно, сядь, — более напористо сказала рыжеволосая султанша. — Это не повод кричать и упрекать меня во всем. Повелитель одобрил это, но без твоего согласия ничего не будет. — Значит, я пойду к отцу и откажусь! Это абсурд, мама, — причитала луноликая султанша, — не будет ни единой минуты, когда я буду жалеть об этом. Рустем-паша не в моем вкусе, я — госпожа, а потому могу выбирать сама! — Ах, ты госпожа? — Хюррем поджала губы и кивком головы приказала дочери сесть, но та не повиновалась. — Раз ты госпожа, Михримах, то потрудись выполнить свой долг перед Османской империей. Или же ты желаешь только купаться в нарядах и украшениях? Не спорю, что султанши имеют на это право, но если династия сделала тебе многое, то сделай и ты что-то для неё. Подумай о своих братьях. Мехмет, Баязид, Джихангир…Они будут скоро нуждаться в поддержке совета, а если там будет Рустем, а сейчас и Айяс-паша на нашей стороне… — Ни за что! — Михримах развернулась и гордо покинула сад, свита её служанок направилась за ней. — Михримах! — звала её Хюррем, но та не оборачивалась. Мехмет и Баязид прекратили тренировку и, непонимающе переглянувшись, подошли к взволнованной Хасеки. — Что стряслось, валиде? Что с Михримах? — спросил черноволосый Мехмет. — Ничего особенного, — поспешила вмешаться Долунай. — Продолжайте тренировку. — Но она уходила из сада такой потерянной, — сказал Баязид. Маленький Джихангир закрыл лицо своими маленькими ладошками, показывая, что сестра плакала. — Идите, мои Шехзаде, — сказала Хюррем, — поговорим позже. Вас ждет Ибрагим-паша. Когда юноши ушли, Хюррем устало потерла виски, Долунай в успокаивающем жесте накрыла её ладонь своею. Улыбнувшись, девушка заметила, как пристально и с ярым интересом рассматривал её Бали-бей. Залившись краской, султанша поспешила отвлечься. — Так и знала, что Михримах так отреагирует, — обреченно шептала Хасеки Султан. — Но хочет она этого или нет, это её долг. Когда госпожам приходиться выходить замуж. И что это за слова о том, что она выберет сама? Кого она выберет? Упаси Аллах, влюбилась… — Не думаю, что это так, — мягко ответила Долунай, — валиде, Михримах шокирована, она не ожидала такой новости. Поэтому и вспылила. Но не волнуйтесь, когда она остынет, вы сможете еще раз поговорить с ней. Между Ибрагимом-пашой и Малкочоглу, как ни странно, тоже шел разговор, который постепенно свелся к теме о любви и семейном счастье. Ибрагим вспоминал своих уже взрослых детей, Османа и Хуриджихан. Сердце его трепетало от одной мысли, что её дочь может быть и Долунай, но он глубоко похоронил эту мысль, хоть она не давала ему покоя. Почему же даже после столь грубых и убедительных речей Хюррем он продолжает видеть в этой девочке свою кровь? Бали-бей же видел в этой девушке изящную султаншу, которая была значительно мудрее своей старшей сестры, обремененной собственными чувствами и собственным благополучием, которое было лучше любого жителя империи. Что могла еще желать дочь султана? Разве что золотое зеркало и золотые двери в свои роскошны покои. А Малкочоглу считал, что Долунай не такая. Да, она любила наряды, украшения, но и на чувства других ей было не наплевать. — Ибрагим-паша, вы сторонник и защитник великого чувства, любви. Так скажите, как самому разобраться в этом чувстве? — спросил Малкочоглу у великого визиря. Тот усмехнулся, хмыкнул и посмотрел на взрослых Шехзаде. Мысленно ища ответ в голове, паша прокручивал моменты с Хюррем и те забытые непонятные даже ему чувства к фаворитке, а теперь уже и жене султана. Что им владело тогда, почти семнадцать лет назад? Это не любовь. Это не то, что он чувствовал к Хатидже Султан. Видимо, страсть…Или же чувство собственности. А может, это желание защитить эту хрупкую Александру от интриг гарема, в которые она все же впуталась и стала управляющей дворца? — Неужели, славный воин Малкочоглу подвергся такому великому чувству? Кто же та счастливица, Бали-бей? — Это не любовь, паша. А может, я не знаю, ведь никогда не испытывал этого. Просто со мной творится что-то невообразимое в последнее время, — рассказывал Бали-бей. — Ты обходными путями умеешь избежать сути разговора, при этом все равно, заинтересовав меня своими словами. Если бы ты, упаси Аллах, попал в плен к венграм или Лайошу, а они в свою очередь бы пытались выведать у тебя информацию об Османской империи, то ты бы, мой дорогой Бали-бей, ничего им не сказал, при этом замучив их своими речами, — сказал Ибрагим и рассмеялся. Губы Малкочоглу тоже растянулись в широкой улыбке. Мужчины понятливо переглянулись. — И все же? — попытался вернуться к истинной теме разговора Малкочоглу. – Что, по-вашему, любовь? — Любовь — это когда ты не хочешь видеть слез на лице близкого человека, Бали-бей. А чтобы не видеть слез, не нужно огорчать его. Когда любишь, стараешься сделать даже самую приятную мелочь, способную порадовать близкого. На твой взгляд эта вещь будет ничтожна и мала, но для любимой это будет дороже всего огромного и необъятного мира. Понимаешь, о чем я говорю? — Кажется, да, — усмехнулся Бали-бей и снова обратил свои жгучие глаза к Долунай, которая искренне улыбалась, беседуя с Хюррем Султан. Ибрагим проследил за взглядом воина и сначала нахмурился, а потом понимающе улыбнулся. — Долунай Султан? — шепотом спросил визирь, как будто вокруг них столпились люди. — Что вы, Ибрагим-паша? — встрепенулся воин. — Как можно! — Но видя, как настойчиво смотрит на него визирь, Малкочоглу вздохнул. — Неужели, так заметно? — Будем считать, что я не прав, ибо ты прав. Как можно?! Султанша династии. Дочь Султана Сулеймана. Госпожа от рождения. Не понимаю, как повезло мне, когда я женился на Хатидже Султан. Ведь был хранителем покоев, как ты. — Вашу историю никто повторить не сможет. Ибо не будет другого более близкого и преданного друга у Повелителя, кроме вас. Но я не считаю, что свои почести вы получили из-за дружбы султана. Дружба Повелителя – это, несомненно, великий дар. Но вы еще и отважный полководец, коих мало сейчас. Взгляните даже на Айяса-пашу, Рустема-пашу… — Так Рустем не бывал пока ни в одном крупном сражении. К чему бы его приписывать к трусам, Малкочоглу? Проявит еще себя. Султан говорил, что желает выдать за него свою дочь. — Какую султаншу? — с ужасом в глазах спросил Бали-бей, оборачиваясь к визирю. Ибрагим еле заметно улыбнулся, все же удостоверившись в чувствах воина к Долунай Султан. — Михримах Султан. Малкочоглу облегченно вздохнул, стараясь не выдать своей истинной натуры. Нахмурившись тому, как легко его можно раскусить только по одному выражению лица, Бали-бей посерьезнел и снова сделался хмурым, потому как чувства заставляли его скидывать маску холодности. Но посмотрев вновь в сторону заливающейся смехом Долунай, Малкочоглу не смог сдержать еще одной безвольной улыбки, на этот раз взаимной, потому как черноволосая госпожа тоже улыбнулась.

Топ Капы. Покои Михримах Султан.

Заливаясь слезами на своей кровати, Михримах Султан в отчаянии сжимала шелковую подушку, надеясь хоть так избавиться от вездесущего напряжения, которое не покидало её с момента о свадьбе. Она повторяла мысленно одну и ту же фразу: «Ни за что!», в надежде успокоиться и понять, что она все же в силах что-то решить, в конце концов предотвратить эту нелепую свадьбу. Именно, что нелепую, потому как султанша не представляла себя в объятьях взрослого мужчины. Её часто посещали мысли о Малкочоглу, который так отличался от Рустема. Как бы Михримах хотелось быть именно с ним. Но сама она не до конца разобралась в своих чувствах, ей это казалось все глупой игрой. Он — воин, который обязан выполнять её приказы, в том числе и приходить на встречи в саду, а она — госпожа, которая всегда будет потакать им и приказывать. Более Михримах ничего не умеет. Девушка вздрогнула, когда легкая рука погладила её плечо. Подняв свои заплаканные глаза, Михримах увидела Долунай, которая не улыбалась, а просто успокаивающе гладила её. Луноликая госпожа с яростью в глазах отвернулась от сестры. — Ты знала все с самого начала, Долунай, — прошипела Михримах. — Ты знала, кто станет моим мужем. Но ты не соизволила сказать этого мне. — Ты знаешь, что я не люблю врать, а потому говорю, что да. Я знала, что Рустем-паша в скором времени вернется из Тэке, чтобы стать твоим мужем. И не говорила я тебе, потому что знала твою реакцию, она в принципе ничем не отличалась от той, что ты продемонстрировала нам в саду. Меня попросила валиде, она решила сама тебе рассказать. Она еще зайдет. — Неужели, Повелитель тоже так думает? — жалобным голосом спросила молодая госпожа. — Почему нужно именно так разрушать мою жизнь? — Тебя же не выкидывают на улицу. Ты остаешься госпожой, даже будучи в браке, твой муж – раб. Хотя я не приветствую такого хода мыслей, но по-другому не умеешь думать, Михримах. Пора взрослеть. Мне тоже скоро выпадет такая карта, надо смириться. Валиде и Повелитель любят нас, они никогда бы не пожелали нам несчастья. — Валиде любит тебя больше, она не отдаст тебя старому мужчине… — Во-первых: Рустем-паша не стар. Во-вторых: валиде любит тебя, меня и братьев одинаково. С чего вдруг такие мысли, Михримах? Тебе действительно пора взрослеть! Оставь глупые шуточки и свои нелепые приказы, в твоем возрасте они ни к чему. Долунай встала с кровати и подошла к дверям. Михримах привстала на локтях, пристально наблюдая за сестрой. — К слову, — вдруг сказала Долунай Султан, — Шах-и-Хубан Султан приезжает вместе с Эсмахан. Они будут здесь уже на следующей неделе. После этих слов султанша покинула опочивальню сестры, которая снова принялась рыдать, но уже стараясь сдерживать свой порыв, потому как слова сестры о её взросление что-то задели в еще детской душе Михримах Султан.

Топ Капы. Султанские покои.

Черноволосая и смугловатая Фирузе-хатун сидела на большой кровати, приводя в порядок свои волосы. На лице играла довольная улыбка, а почти черные глаза изредка касались напряженного султана, который сидел за своим письменным столом и что-то изучал. Накинув шелковый халат на свою худощавую фигуру, Фирузе грациозным шагом, подобно лани, подошла к султану и обняла его со спины. Тот поцеловал её руки. — Работаете, мой Повелитель? — спросила она сладким чарующим голосом. — Может, оставите карту? Или вы намереваетесь вновь покинуть меня, когда только вернулись? — Много дел, Фирузе. Сегодня очень ванный совет дивана. Прибывает новый визирь, Лютфи-паша, муж моей сестры. Его надо ввести в курс дел. Почему же ты решила, что я покину тебя? — Я до утра не смыкала глаз, Сулейман. Когда ты вернулся, то моё сердце возрадовалось и ожидало скорейшей встречи с тобой. Но нам не суждено было увидеть друг друга. В твоих покоях уже была… — Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился султан, зная, что Фирузе завела этот разговор не случайно. — Хюррем Султан. Но теперь мы с вами вместе. — Можешь идти, — сухо бросил Сулейман и указал девушке на дверь. — Вечером придешь. — Как пожелает, мой падишах, — сладко пропев эти слова, Фирузе подхватила свое платье и с поклоном вышла из покоев, столкнувшись в дверях с Ибрагимом-пашой. Тот неосознанно нахмурился от того, что Повелитель все еще изменяет своей жене с этой рабыней. Ему стало жаль Хюррем, как тогда семнадцать лет назад. История будет повторяться вечно, и увы, натуру падишахов изменить невозможно. На секунду паша представил, что было бы с бедной Хатидже, если бы она каждый узнавала, что к её мужу ходит другая девушка. — Что ты хотел, Паргалы? — спросил Повелитель, отрываясь от карты. — Я по поводу Лютфи-паши, государь. Разрешите? — он указал на низкую тахту в просьбе сесть. Сулейман позволил ему это сделать, и между ними завязался разговор о политических делах.

Топ Капы. Дворцовый сад.

Хюррем Султан в сопровождении Сюмбюля-аги покинула беседку вместе с Джихангиром. Мехмет и Баязид продолжали отчаянно тренироваться, особенно они усилили борьбу послед длительного перерыва. Вернувшийся из своих покоев Малкочоглу внимательно следил за ними и указывал на ошибки младшему Шехзаде. Когда воин услышал мягкий шелест платья позади, он обернулся и увидел приближающуюся Долунай Султан. Она как всегда выглядела свежей и улыбающейся, а потому Бали-бей сам расцвел в нежной улыбке и поклонился. — Султанша, — мягко произнес он и получил согласный кивок приветствия. — Мехмет, Баязид, неужели, вам не надоели эти мечи? — спросила черноволосая султанша у братьев. — Нисколько, сестра, — ответил Баязид, делая очередной выпад в сторону брата. — Малкочоглу, сколько уже они тренируются? — обратилась Долунай к воину, который усмехнулся. — Долго, султанша. Я предлагал Шехзаде передохнуть, но они не желают. — Бали-бей осторожно отошел на пару шагов назад, Долунай сделала тоже самое, чтобы никто не слышал их разговора. — Правда ли, что Михримах Султан выдают замуж за Рустема-пашу? — спросил Бали-бей. — Да, — грустно ответила султанша. — Сестра очень переживает по этому поводу. Она все думает о… вас. — Почему султанша решила, что я могу даровать ей того, что она хочет? Я всего лишь воин. А она не может смириться с этим. — Возможно, она поумнеет. Вы не думайте об этом и не вините себя. Здесь лишь Михримах может все исправить если захочет, и если валиде не успеет все же уговорить её на этот брак. Возможно, даже Михримах снова назначит вам встречу сегодня. — Я тоже так подумал, — ответил Малкочоглу, но потом загадочно улыбнулся.- Вы придете? — Говорите так, будто это я хожу к вам на встречу, хотя я всего лишь сопровождаю свою сестру, — дрожащим голосом произнесла Долунай и заметила, что Малкочоглу что-то прячет в рукаве своего кафтана. — Султанша, не сочтите за дерзость, — он достал маленькое письмо и передал его в руки Долунай, которая испуганно сжала кулачок, —, но я буду рад, если вы это прочтете. Султанша с трепетом в сердце вернулась во дворец и скорее развязала письмо, начиная бегло читать его. От каждого слова на лице сияла улыбка.

«Я не могу забыть ваших карих глаз, что с таким испугом и нежностью смотрят на меня. Отчего я не могу признаться вам на словах, что постоянно думаю о вас. Если бы мог, вырвал бы сердце из груди, но я не могу, да и не надо мне этого делать».