Ошибка ценою в страдания

Дворец Топ Капы. Султанские покои

Повелитель вернулся во дворец уже поздним вечером, когда в окнах покоев султанш уже не горели свечи, а ковер из многочисленных ярких звезд раскинулся на темном небе. Полумесяц освещал одинокую тропинку в глухом лесу, затрагивая гладь озера так, что была видна лунная дорожка. Сулейман резко распахнул массивные дубовые двери своих покоев и немного постоял, не решаясь войти, будто это была не его комната. Его душа была истерзана на множество кусочков, казалось, что сердце прежде уже не будет биться во имя любви и радости. Разлюбил ли он Хюррем? Нет. Никогда. Султан сам винил себя в том, что позволил себе увлечься другой рабыней, оставляя свою Хасеки мучительно рыдать в покоях, а утром смотреть на Фирузе и чувствовать унижение. Простая персиянка против могущественной Хасеки… Кажется, очевидно, кто из них сильнее. Но дело даже не в силе или богатстве, а в том, что Сулейман и Хюррем были вместе уже восемнадцать лет, было даже странно, что кто-то смог разрушить их многолетнюю любовь и привязанность. Все изменилось. Изменились они сами, поняли, что к чему. Хюррем, кажется, перестала предпринимать попытки, чтобы избавиться от Фирузе-хатун, а Сулейман решил, что имеет на это право. По сути, он — падишах, но в первую очередь — человек. Он просто обязан был подумать о своей супруге, о том, что она будет чувствовать, узнав, что ночь с четверга на пятницу досталась Фирузе. — Позовите Хюррем Султан! Громогласный голос султана услышали стражники и поспешили выполнять приказ господина. Хюррем явилась незамедлительно, она наспех накинула ярко-голубой платок, такого же цвета платье и кафтан с бархатной отделкой. Рыжие волосы султанши были в беспорядке, она, видимо, немного задремала, но услышав приказ, поспешила собраться и сейчас выглядела, будто целыми днями стояла у дверей султанской опочивальни, ожидая, пока Сулейман разрешит ей войти. Они долго смотрели друг на друга, не прерывая зрительного контакта, молчали. Нечего сказать. Ни одному из них. Сулейман или Хюррем? Кто заговорит первым? Они могли молчать так вечность, могли часами смотреть друг на друга, но плескалась хоть капля любви в глазах каждого? Это было сложно понять. Хюррем была в смятении и отчаянии. Её грех непростителен, она готова на все. Сулейман был в мутном состоянии, и принятое им решение сейчас дурманило и заставляло задуматься еще раз. Правильно ли он поступил? Но уже поздно. Поменять решение — изменить себе! А падишах прекрасно понимал, что Ибрагим и Хюррем готовы вынести любое наказание, любую пытку. — Сулейман… Его имя из уст Хасеки заставило падишаха поднять глаза. Так говорить могла только она, и голос её был похож на журчание реки, на нежный ласкающий ветерок. Он из тысячи узнает её шепот, её пронизывающий взгляд, в котором одновременно плескались любовь и страх. — Ты меня предала! — твердо заявил Повелитель. — Как…? — Не собираюсь отрицать очевидного, — Хасеки покачала головой и усмехнулась, — раньше я бы старалась выпутаться, но не теперь. Видимо, время пришло. Сулейман, я предала один раз, жалею об этом каждый день. Ты предал меня, впустив в свой рай Фирузе-хатун, не жалея об этом, не думая о моих чувствах. И у меня тот же вопрос, Сулейман. Как…? — Ты не смеешь мне указывать! Я возвысил тебя, из рабыни сделал Хасеки Султан, в то время как сам с рождения считался наследником престола, а когда время пришло, я занял османский трон, — падишах перешел на крик, но ни один мускул не дрогнул на лице рыжеволосой Хюррем Султан. — Вот именно, Сулейман! Ты! Эгоизм взял над тобой верх! Ты лишь твердишь о себе и о том, что каждый вздох твоего раба может прекратиться в любую секунду, стоит тебе пожелать. Но ты забыл важного. Перед Аллахом ты и я — простые люди. Пусть в этой жизни я — Хасеки, ты — падишах мира, но там, в райских садах Всевышнего, а может и в темных огненных дебрях Аллаха, мы с тобой нагие. Лишь поступки там есть… Она была права. Он это знал. Но не мог признать. Сулейман видел, что она ничего не боится. Хюррем понимала, что уже проиграла, но сказать всю истину должна была, была обязана. Она помолится, будет вечно молиться за его здоровье, но молчать, как прежде не собирается. Пусть казнят. — Решение, которое я вынес, должно быть понято всеми, Хюррем. Оно не подлежит обжалованию. — Прежде, чем озвучишь его, я бы хотела раскрыть тебе глаза на другие интриги за твоей спиной, тем самым добившись того, что все грешники получат по заслугам, Сулейман, — Хюррем Султан сделала пару шагов вперед и набрала побольше воздуха в легкие. — Шах Султан. Твоя сестра опасна, Сулейман. Она выселила Хатидже, отправив её в Эдирне, сама же поселилась в её дворце. К тому же, ей выгодна смерть Ибрагима-паши, которая, как я думаю, неизбежна. Умрет Ибрагим — освободится пост Великого визиря. Думал ли ты, кого назначишь на эту важную должность? А Шах-и-Хубан все предусмотрела. Хочешь ты того или нет, но своими речами она заставит тебя Лютфи-пашу сделать великим визирем. И что тогда произойдет? Сулейман! — Хюррем, замолчи! — гневно пытался прервать её падишах. — Нет! Мне нечего терять. Я скажу все, что является чистой правдой. Сделавшись Великим визирем, Лютфи-паша окажет огромную поддержку Шехзаде Мустафе, Шах Султан тоже на его стороне. Там и Каппудан-паша со своей мощью в морях будет помогать наследнику. И когда все объединятся, то останется всего один шаг к трону для Мустафы — твоя смерть! Ты и не заметишь, как умрешь от яда в твоей пище, или от падения, а может на войне… Мустафа сядет на трон и казнит наших детей! Повелитель, не выдержав её голоса и тона, резко поднялся с трона и решительно подошел к супруге, которая не шевельнулась, ожидая чего угодно, даже пощечины. Сулейман лишь тяжело дышал, но затем успокоился, когда невесомо Хюррем прикоснулась своей рукой к его руке. Это было секундное мгновение, после этого Хасеки развернулась и направилась к дверям. — Твое решение хочу услышать из уст Сюмбюля-аги, более видеться с тобой мы не можем, — сказав это, Хасеки Хюррем покинула султанскую опочивальню. — Повелитель, — за спиной султана раздался мужской голос, принадлежавший привратнику, Мерджану-аге. — Нам сообщили, что Малкочоглу Бали-бей, получив неверную информацию о вашем возвращении, направился в лес, дабы встретить вас. Он уехал, но на него было организовано нападение, мы не знаем, что с ним случилось. Сулейман вышел из транса и недоуменно взглянул на слугу, который подавил довольную ухмылку об успешно выполненном приказе. — Он жив…? — Неизвестно. — Так чего вы ждете? Пошлите янычар! Пусть прочешут лес. Малкочоглу, возможно, нужна помочь. Я не верю, что такой воин смог пасть от кучки разбойников. Он жив и вернется во дворец. — Еще кое-что… К вам Михримах Султан пожаловала. — Пусть войдет, — ленивым жестом султан махнул в сторону дверей и снова грузно опустился на трон, опустив взгляд. Михримах грациозной походкой вошла в комнату и поклонилась. — Отец, доброго вам вечера! — пролепетала девушка. — Вы здоровы? — Вполне, — сдержанно ответил Сулейман. — Что ты хотела? Просить за мать? — И это тоже, Повелитель. Вы знаете, что я всегда на стороне своей мамы. Но я по поводу Долунай пришла. Она же не виновата во всем этом, вы не собираетесь разрушать её жизнь… Почему бы вам не выдать её замуж за Малкочоглу. Я знаю, что вы дорожите Долунай не меньше, чем мной, вы любите её также, сделайте для неё эту малость, отец. — Твои желания для меня важнее всего прочего, Михримах. Но сейчас не время… Бали-бей подвергся нападению разбойников… Его уже ищут. — О, Аллах! — султанская дочка прикрыла рот рукой. — Но как…? Все было нормально. Его же найдут? — Не переживай. Я подумаю над твоими словами, но сейчас слишком много всего произошло, чтобы я смог здраво принять правильное решение. Возвращайся к себе, не оставляй маму одну. — Сулейман на мгновение замер, но все же решился спросить: — Долунай как? — Могу ли я словами описать, что она чувствует?! Правильно, не могу. Спросите её сами, отец.

Дворец Топ Капы. Покои управительницы

Выслушав Сюмбюля-агу, Хюррем устало потерла виски, а после все же неверующе покачала головой. Информация, принесенная евнухом, была крайне важна и напрямую говорила о том, что Эсмахан ведет свою собственную игру. А впрочем, это было неудивительно, ведь её мать такая же. — Ты уверен, Сюмбюль-ага? — уточняющим тоном спросила Хасеки. — Это серьезное обвинение. Могла ли Эсмахан такое затеять? — Клянусь, что своими ушами слышал, как Эсмахан Султан отдала этот приказ этому шайтану, Мерджану. Стал бы я вам врать, султанша, да еще и в такое напряженное время. В нападении на Малкочоглу лишь она виновна. — Аллах, пошли нам терпения. Бедный Бали-бей… Его ищут? — Повелитель отдал этот приказ. Не волнуйтесь, — ответила Сюмбюль. — Эта информация не должна дойти до ушей моей Долунай. Она будет страдать. Сделай все, чтобы она не узнала. — Что не узнала? — послышался девичий голос, принадлежавший Долунай Султан. Молодая девушка в смятении подошла к тахте матери и поклонилась, смотря на напряженного Сюмбюля. — Долунай Султан, — евнух поклонился и поспешил удалиться из комнаты. — Валиде, что-то с… Малкочоглу? Ответьте мне! Я хочу знать правду!

Дворец Хатидже Султан.

Эсмахан застегивала свои сережки из рубина, довольно рассматривая отражение в зеркале. Приказ был выполнен, и теперь султанша была точно уверена, что счастью Долунай не бывать, как бы ни старалась Михримах. Поправив своё атласное красное платье, Эсмахан собралась выйти из покоев, как в них вошла Шах Султан. Она подозрительно посмотрела на дочь, а затем приказала закрыть двери. Эсмахан непонимающе попятилась назад, видя, что мать была чем-то разозлена, и если бы не сдержанность и хладнокровие, то давно бы Шах-и-Хубан кричала и приказывала казнить каждого. — Как же ты смеешь без моего ведома такие приказы отдавать? — совершенно спокойно спросила Шах. — Или забылась, Эсмахан? — Вы о чем? — состроив недоуменную гримасу, спросила Эсмахан. — Я о том, что нападение на Малкочоглу тобою организовано. Ты думала, что Мерджан-ага служит нашей семье, но он служит исключительно мне, а потому твой каждый шаг известен мне. Я всегда буду впереди, Эсмахан! Ты забыла, что и носа не должна совать в эти дела? — Валиде, это абсурд! — Не лги мне! Больше всего я терпеть не могу обмана! — Но сами же и погрязли в нем, — возразила Эсмахан, но тут же получила не менее строгий взгляд матери. — Указывать мне ты не имеешь права! Из-за твоих глупых необдуманных приказов все может пострадать. Ты сама же своего мужа приказала убить… — Он собирался отказаться от брака, валиде. Что мне оставалось делать? Я не привыкла, чтобы меня бросали. Я — султанша. Михримах собиралась уговорить Повелителя женить Малкочоглу на Долунай. Разве ли это не абсурд? Михримах вся в свою мать! Она действует хладнокровно и умно. — Жаль, что ты не в меня, Эсмахан, — грустно вздохнула Шах. — Ты права, что Михримах — копия Хюррем Султан, но ты в отличие от меня руководствуешься чувствами, которые не стоят и гроша в этом суровом мире. Отбрось их, тогда только почувствуешь, насколько глупо ты поступала. Развернувшись, Шах Султан покинула покои, шелестя подолом изумрудного платья. Поджав губы, Эсмахан залилась слезами, падая на подушки и думая о том, что она не достойна быть госпожой османов.

 Лес.

Ибрагим-паша, решивший лично возглавлять поиски Бали-бея, сопровождал отряд янычар, восседая на черном коне. Они прочесывали лес уже больше получаса, но ничего примечательного не нашли. Насух-эфенди, ехавший рядом, уже потерял надежду на то, чтобы найти друга, но внезапно послышались крики. Пришпорив коня, Ибрагим направился в сторону лесной дороги, откуда доносился крик. Янычары поспевали за ним, и вскоре все увидели разгромленный отряд османских солдат. Паша слез с коня и прошел ближе. Снова пронизывающий крик и шипенье, будто недалеко была гремучая змея. Ибрагим прошел еще пару метров и замер в нескольких шагах от огромного дерева, под которым лежал Бали-бей с раной в груди. Воин держался за неё рукой и отчаянно шипел от ноющей боли. — Малкочоглу! Изрядно же помучили вас разбойники, — горько усмехнувшись, Ибрагим помог другу подняться и запрокинул его руку себе на плечо. — И не такое было, паша, — сквозь зубы произнес Бали-бей. — Тебе еще суждено жить! Ты и счастья-то не видывал… — Как раз счастье свое я уже нашел, Ибрагим-паша. Лишь бы Аллаху было угодно, чтобы оно вечно было со мной. Одобряюще улыбнувшись, Ибрагим понес друга к лошадям. Жестокому приказу не суждено было осуществиться. Это в очередной раз доказывает, что ревность и оскорбление в адрес женщины порой может быть убийственной и иметь высокую плату.

Дворец Топ Капы. Покои управительницы

Смотря на лежащую в постели Долунай, Хюррем тяжело вздыхала, потому как известие о Малкочоглу повергло девушку в шок, она тут же ощутила головную боль и теперь спала безмятежным сном от всех тех лекарств, что дали ей лекарши. Хасеки желала, чтобы это мучения поскорее закончились, что, наконец, султан огласил свое решение, и свершилась бы казнь, а может и ссылка. Никто точно не знал, что было на уме у Сулеймана. Хюррем могла лишь догадываться, но никак не узнать точно. Доверия уже даже нет. Покой госпожи нарушил вездесущий Сюмбюль-ага, который подозвал Хюррем в сторону. Бросив на дочь обеспокоенный взгляд, Хасеки поднялась с тахты и отошла к дверям, внимательно посмотрев на слугу. — Малкочоглу Бали-бей нашелся, султанша. Он, конечно, ранен, но лекари говорят, что жить будет, — на этих слов Сюмбюль улыбнулся. И действительно, это была, пожалуй, приятная новость. — Моя дочь теперь не будет убиваться, Сюмбюль-ага. Слава Всевышнему! — Аминь! — искренне произнес евнух. — Выяснили, чьих это рук дело? — уже более серьезным тоном спросила Хасеки. — Эсмахан Султан. Точно вам говорю. Мерджан-ага все же хитрый лис, он успел доложить обо всем Шах Султан, хотя приказ уже был исполнен. Слуги во дворце Хатидже Султан рассказали мне, что Шах-и-Хубан была очень разгневана, выходя из комнаты дочери. Видимо, ей не понравилась эта затея. — Это совершенно не входило в планы Шах, — задумчиво произнесла Хюррем, приложив руку к подбородку, — надо же, собственная дочь все разрушила. Ей было выгодно, что Эсмахан станет женой Малкочоглу, у того блестящее будущее. Но теперь этому не бывать никогда. Мне просто интересно, что же повлияло на Эсмахан, раз она решила на это? Неизвестно, Сюмбюль? — Клянусь, что нет! Видимо, девичьи чувства Эсмахан Султан и заставили её совершить этот необдуманный поступок. — Ты прав. Когда же Повелитель вынесет решение?! — мучительно произнесла Хюррем. снова смотря в сторону лежащей на кровати дочери. — Сколько еще нам страдать? — Вечером, султанша. Он приказал мне обо всем доложить вам. Аллах видит, что я сам не могу даже и думать о том, что бы мог придумать султан. Ибрагим-паша сегодня желал с ним поговорить, но падишах ему не позволил. — Разве есть смысл уже оправдываться? — Хюррем прошла к своему шкафчику и достала оттуда увесистый мешочек с золотом, а затем протянула его для Сюмбюля. — Держи, Сюмбюль-ага. Ты заслужил. Верой и правдой мне служишь, наверняка, нас разлучат. Меня в ссылку, ты тут останешься в гареме. — Султанша, что вы говорите такое? Я за вами пойду! — Сюмбюль не брал мешочка с золотом, даже соблазна сейчас не было, все было по-настоящему. — А кто ж за гаремом смотреть будет? Шах Султан если назначат управляющей, несдобровать тут всем. Будешь моими глазами и ушами тут. — Хасеки горько усмехнулась на этих словах, словно желала продолжать управлять гаремом только издалека, пусть даже из Эдирне. — Вы поспешных решений принимаете. Еще ничего неизвестно, — поспешил заверить её Сюмбюль. — Все давно предписано! Бери! — тверже произнесла Хюррем, но евнух вежливо поклонился и не взял золота. Госпожа поджала губы и оставила мешочек на тахте, мол, еще возьмет. — Я еще одну новость принес, султанша. Рустем-паша вернулся! — Хоть что-то хорошее еще есть, — вздохнула Хюррем. Хасеки присела на тахту, взяв стакан с лимонным щербетом и сделав пару глотков. Посмотрев в окно, она отметила, что майское солнце ужасно светило в глаза, а в дворцовом саду уже распустились все цветы. Столько изменений, а она совсем не замечала этой редкостной красоты. Послышался напряженный вздох со стороны кровати, а затем тихий голос. Долунай, будто бы в бреду, что-то бормотала и ворочалась. Хюррем подошла к дочери успокаивающе гладя её по руке. — Все будет хорошо! — шептала Хюррем. — Я тебя в обиду не дам!

Дворец Топ Капы. Султанские покои.

— Повелитель! — отвесив низкий поклон султану, Малкочоглу выпрямился, сдерживаясь от шипения из-за раны, которую едва-едва обработали лекари. — Простите, что не смог вас встретить в лесу… — Это не твоя вина, Бали-бей, — невозмутимо ответил падишах, не отрывая взгляда от дневного Стамбула. Сулейман стоял на балконе, держа руки на каменных перилах и смотря на город и Босфор. — Ты знаешь, почему я вызвал тебя? — Лишь догадываюсь, Повелитель, — предположил Бали-бей. — Вы хотите спросить о браке с… Эсмахан Султан? — Именно. Времени было предостаточно. Что ты решил? — султан, наконец, обернулся к воину, чтобы видеть его лицо и те эмоции, которые должны проявиться. Но Малкочоглу остался невозмутимым. — Этот брак не для меня, Повелитель. При всем моем уважении к вашей семье, я не могу. Это будет неправильно. Простите. — Не проси прощения. Ты имел право выбора, и казнить я за это не собираюсь. Но… есть еще кое-что. Раз не желаешь жениться на Эсмахан Султан, то в силу последних обстоятельств я предлагаю тебе брак с Долунай Султан. Что думаешь? На минуту Малкочоглу почувствовал, что сердце не бьется. Брак с Долунай. Он лишь мечтать об этом мог, лишь в своих снах видел её своей женой. Согласиться так скоро было бы подозрительным, но и тянуть с этим вовсе не нужно. Видимо, Михримах Султан уже говорила с султаном, ничего бы более не подтолкнуло его для этого решения. Бали-бей мысленно улыбнулся, а затем поднял свой взгляд на падишаха. — Вы вновь даете мне время для раздумий? — Желаешь? — Повелитель прошел к тахте и опустился на неё. — Нет. Готов дать ответ уже сейчас. Я согласен! — решительным тоном произнес Малкочоглу и поклонился, а затем поцеловал подолы роскошного султанского кафтана.

Дворец Топ Капы. Покои управительницы. Наступил долгожданный вечер…

Догорали свечи, лунный свет проникал через окна в просторные покои, которые были заполнены лишь тишиной и потрескивающими углями в камине. Умиротворенность. Спокойствие. Пожалуй, этими словами можно было описать состояние всех присутствующих в этой комнате. А может, еще и напряжение… Хюррем Султан сидела на своей любимой тахте, сложив руки на коленях и рассматривая узоры на бархатном алом платье. Золотая корона блестела в свечах, а взгляд был печален, ресницы опущены, душа госпожи разрывалась на несколько частей. Шехзаде Мехмет и Михримах Султан сидела рядом, напряженно и молчаливо переглядываясь. Михримах одной рукой обнимала Джихангира, который держался за ткань платья матери, а Баязид о чем-то спрашивал старшего Мехмета, видимо, не решаясь задать свои вопросы вслух. Долунай продолжала спать в кровати матери, изредка просыпаясь и слыша какие-то голоса, но толком она ничего не могла разобрать, а потому вновь проваливалась в глубокий сон. Но сейчас разум постепенно начал восстанавливаться, и девушка решила молча лежать, чтобы услышать все, что ей нужно. В своем дворце сидела и напряженная Шах Султан, которая не спала, желая услышать решение султана именно сегодня. Она молилась за то, чтобы виновники получили по заслугам, и тогда она воплотит свой план в действие. Эсмахан не спалось, она ворочалась, думала о том, правильно ли поступила. Весть о том, что Малкочоглу жив, не обрадовала султаншу, лишь разозлила еще больше. Ибрагим-паша, оставшийся на ночь в Топ Капы, сидел у окна и смотрел на Босфор. Ему не хватало любимой Хатидже, которая была далеко и даже не подозревала, что здесь творится. Все волновались. Все ждали и дождались… — Хюррем Султан! — Сюмбюль-ага поклонился, напряженно осматривая всех присутствующих. В его руках был свиток, видимо, распоряжение Повелителя. – Вот, приказ султана! Дети Хасеки волнительно переглянулись, а Долунай слегка открыла глаза, сжав руки в кулаки, чтобы приготовиться, наверное, к худшему. Сюмбюль раскрыл свиток и, вздохнув, принялся читать.

«Я — Султан Сулейман Хан Хазретлери принимаю решение, касающееся Хасеки Хюррем Султан, Ибрагима-паши и Долунай Султан. Решение не подлежит обжалованию или изменению. Ибрагим-паша лишается своих должностей, снимается с поста Великого визиря, а его имущество частично конфискуется. В ближайшие сутки Ибрагим-паша должен будет покинуть Стамбул и уехать в Акшехир, приграничный санджак. Хатидже Султан и их дети будут направлены туда же, дабы не разрывать семьи. Хасеки Хюррем Султан лишается должности управляющей гарема, но остается в Топ Капы в качестве султанши. Титул Хасеки не изменяется. Долунай Султан сама вольна решать, где ей остаться, но единственное, что я хочу, это выдать её замуж за Малкочоглу Бали-бея Кроме того, Шах-и-Хубан Султан, Лютфи-паша и Эсмахан Султан отправятся в Анатолию, где продолжат жить. Стамбул более для них пристанищем не будет».

Повисло гробовое молчание. Хасеки была ошеломлена, Долунай по непонятным причинам нахмурилась, закусив губу, а Шехзаде и Михримах Султан радостно переглянулись, Джихангир обнял мать. Сюмбюль-ага улыбнулся и низко поклонился, а затем вышел из покоев. Хюррем осмотрела всех своих детей, но затем нахмурилась и резко встала с тахты. — Валиде? — Мехмет непонимающе посмотрел на Хюррем. — Зачем он делает это? Нам с ним нельзя оставаться в одном дворце! Я желаю уехать в Эдирне! — твердым голосом проговорила Хюррем Султан. — Мама, пожалуйста, не нужно. Вы слышали решение отца. Никто не пострадает, — Михримах вступилась в разговор, но Хюррем, казалось, сошла с ума от такого решения. — Вы не понимаете. Я останусь во дворце без такой власти, и меня легко убьют. Повелитель не будет благосклонен ко мне больше, и что мне делать здесь? Я рассчитывала на то, что уеду. — Валиде. Все обернулись и увидели Долунай. Она встала с постели и подошла к матери, а затем крепко обняла её. — Ты все слышала, — прошептала Хасеки. — Вам не нужно уезжать отсюда! — твердо заявила девушка. — Я уеду… — Вместе с Малкочоглу. Ты слышала, что Повелитель решил выдать тебя замуж за Бали-бея. — Слышала, — Долунай покраснела и опустила взгляд. Где же та радость в глазах? Или султанша не рада тому, что будет с любимым? — Мне надобно уехать в Эдирне, а ты останешься здесь вместе с мужем, потому что рядом твои братья и сестра. Ты им нужна! — Хасеки волнительно посмотрела на всех присутствующих. — Ибрагим-паша тоже легко отделался… — Пусть так, — Мехмет махнул рукой и подошел к матери, — складывается впечатление, что вы не рады, мама. Или хотели, чтобы отец смерти вам пожелал? — Уж лучше смерти, чем такого унижения, сынок.

Дворец Хатидже Султан.

— Не может такого быть! Это ложь! Мерджан-ага, ты неверные вести мне принес! — Шах Султан в бешенстве ходила по комнате, не понимая, как султан принял такое решение, что никого не казнят, просто сошлют и лишат должностей. — Госпожа, все именно так, — хрипло произнес Мерджан. — Я не вру вам. — Султану мало того, что случилось? — истерично спросила Шах саму себя. — Или же он не понимает, насколько это все серьезно?! Сулейман никогда не станет убивать Хюррем или Ибрагима, они ему слишком дороги. Сулейман еще и меня высылает из Топ Капы! Немыслимо… — Вы собираетесь что-то предпринять? — Сидеть сложа руки не стану! Пусть Ибрагима отсылают, но не долгим его счастье будет. Считает, что остался жив, но на самом деле это и станет его концом… Напоследок я сделаю то, что давно должна была сделать! Заговорчески переглянувшись с Мерджаном-агой, Шах-и-Хубан гордо вскинула подбородок. Она не желала признавать поражения, и она еще не побеждена. Все еще можно исправить…

Дворец Топ Капы. Кабинет хранителя султанских покоев

Узнав о решении султана, Ибрагим успокоился. Но был он спокоен скорее за Хюррем и Долунай, своя же ссылка его ничуть не утруждала. Лишь бы не узнала Хатидже, лишь бы их счастье было спокойным там, в Акшехире. Он согласен на все. Слуги внесли в кабинет кувшин с вином и пару стаканов. Отпустив их, Ибрагим налил себе полный стакан вина и поднял его, всматриваясь в содержимое. Бросив взгляд на сияющую луну за окном, паша тяжело вздохнул, думая, что пришел конец всем мучениям. — Пусть будет счастлива моя дочь! Сделав глоток, Ибрагим почувствовал, как напиток обжег его горло, а затем начал разрывать глотку, добираясь до желудка. Стало не хватать воздуха, паша упал на колени, смахивая со стола кувшин с вином и разбивая стаканы. Схватившись за горло, он пытался успокоиться и восстановить дыхание, но ничего не получалось, Ибрагим чувствовал, что постепенно умирает… Смерть скользкими лапами забирает его к себе, окутывая холодом и мраком. Глаза Ибрагим-паша навечно закрылись… И лишь луна продолжала освещать его мертвый силуэт.