Любимый дядя

Сон приятным коконом, словно паук, обволакивает тело. Голова кружится ходором и на деле заснуть оказывается намного сложнее, чем казалось. Скудность положения усугубляют ещё время от времени захлёстывающие тело приступы рвоты. Остаток ночи, почти до самого рассвета, что россыпью мелких крупинок света настигает меня, я провожу на холодном кафельном полу ванной, посиневшими от бессилия руками хватаясь за унитаз. Уже от мучительных спазмов и колючих ударов сердца, сама себе заталкивая два пальца в воспалённую глотку, проклинаю себя за то, что потянулась к этой чёртовой бутылке. Стоило всё же принять сиреневый сироп дяди. Почти в шесть утра, всё же жалко переползая на коленях коридор, спокойно и мирно проваливаюсь в сон, стоит мне лишь коснуться головой перистой подушки. Сон длится мало, сон длится болезненно. Не успеваю я расслабиться и почувствовать вожделенное одиночество, как занавески наглым способом с грохотом отшторили, а утренний свет противно бьёт по закрытым глазам, заставляя вглядываться в красноватый горизонт и выть. Выть от раздражения, боли и злости. – У меня каникулы, – с трудом, путаясь в свои раненных словах и мыслях, шепчу я, бесконечно проклиная себя за вчерашнюю выходку. Каждый раз корю себя, совесть одичалым зверем царапает кишки, а через пару дней я прогоняю сценарий заново. – Мне плевать, – голос дяди звучит грозно, словно раскат грома на не дождевом небе, – Ты не будешь до обеда пролёживаться трутнем. – черты Дениса расплывчатые, но я со вчерашнего вечера воспроизвожу его смертельно красивую внешность до малейших деталей, будто губка, напитанная его духом. Трачу рекордно много времени, чтобы собрать своё ещё не до конца отрезвевшее тело по жалким, колючим и неровным крупицам. Сменив футболку, напрочь провонявшеюся табаком, дешёвым пойлом и потом, на майку, натягиваю шорты, грея озябшие ноги в комнатных тапочках. – Доброе утро, Денис, – подавляя кашель, присаживаюсь возле него на стул. Только сейчас замечаю, как саднит моё плечо, остро дразня меня беспамятством. Кончиками пальцев поглаживаю кожу и, ощущая жгучую боль, шиплю, подобно змее. Обрывки ленты событий частично восстанавливаются, и я вспоминаю, что вчера набила в подпольном тату-салоне себе татуировку. Господи, какая дура. – Доброе, – раздражённо, подобно дворовой шавке, он бросает мне пакетик чая. – Тебе нужно пить крепкий и без сахара. Немо повинуюсь, заваривая жидкость, которая от одного запаха скручивает меня. Делаю глоток на пробу, находясь под прицельным сканером дяди. Не позволяю себе сморщиться. И так слишком жалкая в его глазах. Завтрак проходит в тишине. Никаких нотаций или моралей. За это пронимаюсь ещё большей неправильной любовью к мужчине, в тот час же желая с чавкающим звуком впиться ногтями в его лицо. Его взгляд и молчание больно даёт самые сильные удары, от которых хочется задохнуться. Будто кожу ножом снимают. Взгляд бурлящим ядом выворачивает наизнанку. Слезаю со стула, на краешке которого лелеяла себя душевно неизлечимыми оправданиями. Мужчина остаётся до одури загадочно-спокойным, проверяя меня на шипящее, будто кровь на костре, спокойствие. – Ударь, – вдруг разрезаю бытовую смертоносную тишину. Прохоров всё ещё буравит меня лисьим холодным блеском серебряных глаз, а внутри что-то ненадёжно пошатывается, обрывая ниточки из моих цепких нервов, – Ну, же! Ударь меня! – болезненный крик, граничащий с безвыходным воплем, обухом бьёт по сознанию. Слёзы, которые доселе были скомканы в укромном, тенистом и глубоком уголке, горячими дорожками из открытых, раненных треском розовых очков, глаз срываются в дикий пляс на коже. Он меня презирает. Он меня ненавидит. Хочу почувствовать боль. Мне нужно заглушить чем-то зияющую язву в груди. Не колеблясь, поднимаю руку повыше и сама себе отписываю пощёчину, после которой мелькает короткая улыбка. Помогает забыться, но не надолго. Второй раз повторяю унизительный горячий удар. Пощёчинами и неутихающими слезами отсчитываю время до своего безумия. Грань близка, но я никак не могу до неё добраться. Видимо, не сегодня. А жаль. Поднимаю глаза на дядю. Прохоров сидит и тихо смотрит на меня, на задворках сознания оставляя какие-то жизненно важные пометки. Когда-нибудь я узнаю. Я обязательно узнаю. Но пока лишь стою, немного сгорбившись, и ловлю последние отголоски физической боли, чтобы запомнить надольше эту сладостную пытку. Чтобы помнить это, когда снова после чересчур солёных мыслей разболится язва, что гноящей раной выставлена напоказ. Денис резким рывком встаёт и мощной горой безразличия вырастает предо мною. Прижав меня к своей груди, он сцепляет руки, угромоздив меня в свои тиски из тёплой стали. Отголосками слышу стук его сердца. Со всей силы прижимаюсь ухом к его груди. Оно быстро бьётся о кости, вибрациями доходя ко мне успокаивающими волнами. Закрываю глаза и начинаю считать. Удар, второй, третий... ... он взволнован. Я успокаиваюсь, горячей чёрной лавой извергнув боль. Весь остаток дня мужчина не отпускает меня ни на шаг, в тихие мгновения, наивно полагаясь на мою слепость, пряча все бутылки со спиртным и пачки сигарет по дому. А позже, когда я ухожу в ванную умыться, он прячет ключи от квартиры к себе в карман, каждую минуту стуча в двери ванной и беспокоясь в душе, нет ли там лезвий и бритвы. Но я-то всё замечаю. Незаметно летит день, а я сонной мухой, эмоционально подвергнутой насилию, сную по дому. Когда из кухни доносятся звуки шипящего на сковороде масла, всё же яро пытаюсь помочь Денису, ведь как-то совсем по-свински получается. Он поручает мне чистить картошку, которую я ни разу не обрабатывала. Но признаться в этом не решаюсь. Когда мои руки все в мелких порезах и открытые ранки кровоточат, брюнет цокает языком и становится позади меня, обхватывая мои ладони своими. – Вот так, – умело управляя моими хрупкими кистями и очищивая одну картофелину за другой, довольно заключает он, но, даже донеся до меня столь тривиальный способ чистки овоща, не отстраняется. Горячее дыхание греет шею, а я, пользуясь моментом, прижимаюсь к нему спиною. Приятно. Блаженное наслаждение мгновенным вихрем пробуждает меня. Наклоняю голову в бок, жалко и немо скуля и умоляя. Как электрический шок по всему телу пробегает галопом покалывающий разряд, когда губы мужчины касаются шеи, а щетина дерзко царапает мраморную кожу. С губ срывается обрывочный вздох, чем-то предшествующий стону. Руки ослабляются и я теряю чёртов контроль. Но и брюнет тоже окунулся в пропасть. Его ладони крепко ложатся на мой живот, но я не позволяю ему пригвоздить себя. Мягко разворачиваясь, припадаю к его губам, замечая, как желание выкурить папироску улетучивается в никуда. Всё верно, он действует на меня так же крышесносяще, как и никотин. Руки дяди опускаются на ягодицы, подхватывая меня и усаживая на столешницу. Стараюсь ему со всей умелостью отвечать на поцелуй. А он меня целует долго, целует вечно, целует желанно. Звериные вздохи и медвежье рычание срывается время от времени с его уст, а у меня внизу живота тяжёлым камнем сплетается узел желания. Но вдруг брюнет резко останавливается, зло смотря на меня. – Нужно остановиться. Нельзя, – отходя дальше и поворачиваясь ко мне спиной, ограждается он. Я остаюсь с разбитым в осколки желанием и бессвязным потоком глупых мыслей. Стыдно за то, что ждала чего-то большего. Глупая наивная девчонка. Часы до сна коротаю нетерпеливо медленно, не перебросившись и парой слов с ним. А разве есть что говорить? Лишь уже в глуши полнолуния, будто сочла это удачным моментом, задаю вопрос, ответ на который мне безразличен. Просто хочу говорить, молчать уже запредельно больно. – Почему ты здесь? – стараюсь убрать претензию, прорезающеюся сквозь простые слова. – Твои родители не доверяют тебе. Два месяца без присмотра – довольно много, – на автомате переключая неинтересные каналы, тихо отвечает он. Но я слышу, очень остро слышу. Ясно. Все кристально-предельно ясно.