Мы тоже хотим жить...

— Мэйплвуд! Мэйплвуд! Честер вздрогнул. Над ним нависал сам мистер Финч, редактор газеты "Бостонский зверинец". Костлявое лицо, жёлтые желваки на жёстких скулах, жёсткие рыжие усы щёточкой под острым носом. Неизменная сигара в зубах — громадная, источающая нестерпимую вонь. — Мэйплвуд! Очнись! Бурундук встряхнул головой, окончательно приходя в себя. В уши ворвался привычный уже редакционный шум: гулкое бубнение склонившихся у большого стола верстальщиков, щёлканье ножниц, топот множеств ног в коридоре за тоненькой картонной стенкой, громогласное разглагольствование в находящей за такой же стенкой будке радиосвязи (не иначе, мистер Бигфорс, спортивный обозреватель, приглашал на встречу свою новую поклонницу, связистку из банка). Треск телеграфного ключа второй рации — миссис Флэтстоун, штатная телеграфистка, принимала сообщения от собственных корреспондентов из других городов. Едкий запах типографской краски, перемешанный с густым духом мучного клейстера, помог юноше окончательно прийти в себя. — А-а-а… что, мистер Финч? Редактор выпрямился во весь свой немалый рост. Вынул изо рта сигару, дыхнул, едва не задушив Честера клубом сизого дыма, бесцеремонно плюнул под ноги табачной крошкой. — Тебе платят не за то, чтобы ты витал в облаках, парень, — заявил он, тыча пальцем. — Тебе платят за то, чтобы ты работал. — Простите, мистер Финч… — Живо беги в типографию и принеси гранки третьей и четвёртой страниц. Живо! Ты задерживаешь всех нас! Один из верстальщиков, мистер Годфри, немолодой плотный хомяк с обширной лысиной и маленьким носом пуговкой, укоризненно посмотрел на Честера и покачал головой. — Сию минуту, мистер Финч! Я сейчас, мистер Финч! И наш герой со всех ног бросился к двери. Едва не влепился с разбегу в толстого и важного мистера Гранта, писавшего новости и статьи о культуре. Пропустил уборщицу миссис Болден; старенькая мышь с ворчанием тащила полное бумажных обрезков и сигарных окурков мусорное ведро. Перекинулся быстрыми взглядами с сидевшим за обшарпанным столиком у самой двери Бертом Строммом, своим другом; молоденький — немногим старше самого Честера — паренёк-белка весело подмигнул ему. Вся редакционная жизнь проходила здесь — в большой комнате. Здесь обитали корреспонденты из тех, что, как говорил отец Честера, попроще; переговаривались, ходили туда-сюда, пили кофе большими пластиковыми кружками, дымили сигаретками и строчили статьи скрипучими чернильными ручками, стараясь, чтобы почерк был поразборчивее. Здесь располагались обе редакционные радиостанции: одна — в углу на прочном столе (рядом — целая гора бумажных ленточек, испещрённых точками и тире), другая — в противоположном углу, за чахлой загородкой, пропускавшей каждый звук. Здесь помещалась часть редакционного архива — та, где хранились номера за последний и предпоследний годы. Здесь стоял громоздкий, мятый-перемятый, паяный-перепаяный, свистящий паром кофейный аппарат, у которого вечно маячила небольшая очередь. И здесь же верстались номера — за большущим столом в самой середине комнаты. Ходили слухи, что скоро редакция расширится, корреспонденты (по крайней мере, большая их часть) получит отдельные комнатушки, верстальщики переберутся в своё собственное помещение, попросторнее, полностью переведут в другое место архив (как-то мистер Финч, нахлебавшись бренди из неразлучной фляжки и придя в редкое для него благодушное состояние, даже пообещал Честеру сделать его смотрителем), и даже организуют настоящий буфет, для которого купят новый кофейный автомат. Но время шло, и всё оставалось по-прежнему. — Хэй, парень! Это был мистер Винсент Баренбаум, политический обозреватель, уже очень и очень немолодой морской свин. Потирая живот и недовольно сверкая круглыми очочками, он стоял перед притихшим бурундучком. — Полегче, приятель! Чуть с ног не сбил… — Ой!.. Простите, мистер Баренбаум… — Ну сколько раз тебе говорить — не мистер Баренбаум, а Винсент или просто Винс. Терпеть не могу, когда меня называют по фамилии — так и чудится, что замышляют сделать гадость!.. — и, смягчившимся голосом: — В типографию, что ли? — Да. За гранками. — Ну, беги… Эх, а я в молодости как бегал — у-у-у!.. Быстрее всех в нашем районе. А сейчас… э эх!.. Правильно говорят: старость — не радость, артрит — всё болит… В другое время Честер не преминул бы остаться и послушал бы любящего поговорить бывалого репортёра. Сейчас же он буквально чувствовал спиной буравящий взгляд выпускающего редактора. И поэтому лишь весело крикнул: — Да вы ещё не старый, мис… ой!.. Винсент! Вы просто слегка, совсем чуть-чуть пожилой! И припустил дальше. О коридоре, куда выходила дверь редакции, все говорили не иначе как "проходной двор". Кого тут только не носила нелёгкая!.. Носились, как угорелые, клерки из располагавшегося этажом выше звериного банка, таскали пачки разнокалиберных бумажек; в банке было ещё теснее, и сотрудники, чтобы попасть в его противоположный конец, часто спускались вниз и проходили через редакцию. Громко топая, проходили рабочие из находящейся ниже механической мастерской, таща куски железа и пластика со склада; склад размещался отдельно от мастерской, и пройти в него можно было лишь по этому коридору. Торопились покупатели с рынка, что находился в том же подвале, по соседству; пробраться с верхних этажей рынка на нижние из-за непрекращающейся толчеи зачастую было проще через всё ту же многострадальную редакцию и лестницу, что находилась в конце коридора. И впрямь проходной двор! Честер увернулся от несущегося с ворохом бумаг клерка, протиснулся между стенкой и листом жести, который волокли два обливающихся потом крыса-слесаря, прошмыгнул сквозь толпу гружёных сумками и мешками покупателей. Проводил заинтересованным взглядом проходившую мимо симпатичную мышку и устремился к двери, ведущей на рынок. Единственный выход на улицу находился в противоположном его конце. Ну и толчея тут царила, ну и давка! Продавцы раскинули свои самодельные прилавки как бог на душу положит. Между ними оставалось совсем немного места, чтобы пройти; иной раз приходилось пробираться боком, выдохнув весь воздух и цепляясь одеждой за столы, столики и ящики. Покупатели толкались, пихались локтями и отчаянно ругались между собой. У самой двери помещался зерновой отдел. Рядами стояли туго набитые мешки, важные торговцы гордо восседали на лавках возле весов, положив на колени большущие совки, которыми они пересыпали зерно. Важно посматривали на покупателей. На укреплённых на длинных подставках табличках было написано: "Пшеница", "Овёс", "Рис", "Мятлик"… — Почём рис? — спрашивал горожанин в мятом матерчатом пальто. Торговец, толстый морской свин, неспешно, с поистине королевским достоинством указывал на написанную на табличке цену. — Ого! — горожанин отвешивал челюсть. — А мятлик? Снова королевский жест, на этот раз — в сторону другой таблички. — М-да… Ладно, отвесьте два фунта. Торговец так же неспешно (ну не пристало монарху зерна торопиться — он же не какой-нибудь уличный продавец копеечных бус!) поднимался с места, делал шаг к мешку, погружал в него совок. И тяжёлое зерно сыпалось в подставленный заплатанный мешочек, распространяя вокруг себя восхитительно-сладкий аромат. Честер громко проглотил слюну — на него даже заоглядывались. И поспешил дальше. Дальше был мучной ряд. Снова увесистые мешки, снова толстые важные торговцы. Снова весы, совки, таблички с ценами. И тонкая мучная пыль, стоящая в воздухе. Бурундучок облизнул губы и почувствовал вкус свежего хлеба… Отчаянно бурля несытым животом, он перескочил через ряд мешков и понёсся вдоль стенки, провожаемый негодующими криками продавца — обросшего похожей на метлу бородой толстомордого хомяка. И оказался в хлебном отделе. Ох! Какие здесь были караваи, буханки, батоны, булочки, лепёшки! Какое пышное тесто вылезало из большущей железной лохани (такая же пышная белка в фартуке едва успевала приминать его пухлыми руками)! Как жарко пылали угли в жаровне, как полыхал жаром калившийся на огне противень! Как ловко другая белка, помоложе, но такая же пышная, отрезала от большого кома кусочки теста, лепила из них круглые булочки и клала на противень! И как здесь умопомрачительно пахло!.. Честер со свистом вдохнул ароматный воздух, задержал дыхание и прыгучим мячиком поскакал дальше. У него ведь совсем не было денег, а до зарплаты оставалось ещё два дня… Дальше он нёсся, не останавливаясь. Бобовый ряд: мускулистые подмастерья дробят увесистые зёрна большими кувалдами на разостланных прямо на полу дерюгах, лопатами перекидывают дроблёнку в ящики. Овощной ряд: туда-сюда ходят острозубые пилы, пилят на ломтики огурцы, помидоры, картошку, редис; щёлкают ножницы, нарезая кусочками укроп, петрушку, базилик, салат; обмотав лица полотенцами, торговцы режут длинными ножами лук и чеснок, шмыгают носами, ежесекундно утирают слёзы. Фруктовый ряд: нарезанные яблоки, груши, сливы, апельсины, бананы грудами лежат на белоснежном полотне. Ягодный ряд: вишня, черешня, смородина, виноград так и лучатся летним солнцем… Честеру вспомнился пирог, испечённый Нормой на Рождество. (Мистер Фидер, владелец кабачка, подарил тогда приюту смородины, привезённой его младшим братом из деревни, а мистер Хапп — настоящей пшеничной муки высшего сорта, сказав: "Пусть ребята полакомятся. А деньги — да и шут с ними!..") Воспитанники тогда едва не устроили драку за право первым получить заветный кусочек, и только совместными усилиями поварихи, мистера Младека, миссис Миллигэн, заглянувшего в гости Шандора Унгара и самого Честера кое-как удалось навести порядок. А потрясающий аромат свежего теста и сладкой ягоды не выветривался из кухни до самой весны… — По-о-оберегись! Ого! Наш герой и сам не заметил, как оказался в кофейном ряду. (Конечно, он лишь назывался кофейным — на самом деле здесь торговали и чаем, и сахаром, и какао, и шоколадом, и даже солью.) И чуть не попал под колёса тележки, везущей куски рафинада. — Аккуратнее, малец, — прогромыхал богатырь-крыс, кативший тележку. — Вот-вот!.. — пискнул из-за его спины мелкотелый мыш-подмастерье. — Вылупят буркалы и шлындают туда-сюда, лезут прям под колёса!.. Честер не стал обижаться. Ну их!.. Обогнув обширный прилавок, заставленный мешочками с пахучими чаями, проскочив между длинным горбоносым покупателем и закипающим на жаровне чайником, разминувшись с двумя тащившими увесистую шоколадную плитку крысами, протолкавшись через собравшуюся у продавца горячего кофе толпу, он оказался почти у самого выхода наружу. У основания высокой лестницы, ведущей наверх, к самой выходной двери, стоял Дейл. И, как назло, закусывал. Обливаясь томатным соусом, лопал лепёшку с начинкой из бобов и лука. У голодного Честера опять забулькало в животе. — Ты что здесь делаешь? — зло поинтересовался он, уперев руки в бока. Тот гулко глотнул, утёр губы рукавом и тоже поинтересовался — с нескрываемым ехидством: — Хожу по базару. Что, нельзя? Да уж, за словом в карман он никогда не лез… Вот и сейчас нашему герою было нечем крыть. — Ты… ты… — зашипел он. — Зачем ты втравил меня в эту историю? Зачем потащил в ту нору? Мы ведь едва не попались — и всё по твоей милости! Красноносый лучезарно улыбнулся. — Но ведь не попались же… Что ж, надо сказать, что вчера им повезло. Они и впрямь не попались… — …Шевели окороками, фраер! — едва не кричал Дейл, сноровисто пробираясь среди гор мусора. — И не отсвечивай — а то этот амбал живо нас срисует! Они незамеченными пробрались к окну и уже начали, цепляясь когтями за трещины, взбираться по стене. Но в этот самый момент попавший под ногу Честера кусок трухлявой штукатурки треснул, отвалился и грянулся на пол, произведя оглушительный шум. — Кто здесь! Стой! А ну стой! — заревел верзила. Бах! Бах! Грохот револьверных выстрелов ударил в прижатые уши. — Давай, шустрее, тормоз! — торопил красноносый, залезая на подоконнике. Наконец они выскочили наружу, тяжело дыша. И припустили во весь дух. Добежав до угла ближайшего звериного дома, бурундуки юркнули за угол. Остановились, привалились к стене. Осторожно выглянули — кажется, погони не было. — Не попались… — выдохнул Дейл клуб пара. И оскалил зубы в довольной улыбке: — А ничего позабавились, а? Тут бурундучок с чёрным носом взорвался: — Позабавились? Ты называешь это — позабавились?!! Да нас едва не схватили! И вообще, лазать в чужие дома нельзя — даже ради забавы. Знаешь, как это называется? Незаконное вторжение! Я сам читал в книге. И… и всё! Слышишь? Всё! Больше никаких забав! Иначе я вообще перестану с тобой водиться!.. Но Дейл продолжал безмятежно улыбаться. — Да не кипиши ты… Подумаешь!.. Зато теперь есть что вспомнить… Он оказался прав. Этот вечер (точнее, уже ночь) Честер не забудет ещё очень долго… Когда он наконец вернулся домой и, крадучись, едва дыша, пробирался по нестерпимо скрипучей лестнице на свой чердак, неожиданно напоролся на старую Норму. Чуткая повариха тотчас унюхала доносившийся от бурундучка запах пива и потребовала объяснений. А, разглядев в свете масляной лампочки, в каком состоянии находится одежда Честера, пришла в ужас. — Иди в подвал, разжигай бойлер, грей воду, стирайся и мойся сам! Да быстрее ложись спать — ночь на дворе! А утром я с тобой поговорю… Потом был поход в тёмный выстуженный подвал, возня с ржавым дырявым бойлером, из которого так и хлестала вода, лихорадочное мытьё, жёсткое полотенце, не менее лихорадочная стирка, холод, клацанье зубами ("Только бы не заболеть… только бы не заболеть…"). А рано утром — тяжёлое объяснение с Нормой… Конечно, о том, что он залез в чужое звериное жилище, Честер говорить не стал — себе дороже… Сказал лишь, что они с другом забрались в пустой человеческий дом в поисках чего-нибудь ценного, что можно продать здешним мастеровым, да так ничего и не нашли. — Делать тебе нечего, оболтус!.. — повариха нависала над ним, как айсберг над игрушечным корабликом. — Да в этих домах всё держится на честном слове. А если бы крыша обвалилась прямо тебе на голову? А если бы пол рухнул? Я тут не сплю, уже и не знаю, куда бежать, где тебя искать — а ты себе на хвост приключений ищешь!!! У вас, чёртовых белок, одни проделки на уме!.. Не только о других — вы и о себе не думаете… И махнула могучей рукой: — Тьфу! Проваливай с глаз моих. Видеть тебя не хочу!.. Уже когда Честер, опустив голову, поднимался по лестнице, она бросила ему в спину: — Слава всевышнему, что бедняжка Дженни не знает о твоих фокусах… Согрешила я, наврала ей, что ты уже вернулся, но так устал, что сразу лёг спать… О ней, о ней, святой душе, хоть бы подумал!.. Дженни… Надо будет после работы забежать к ней, подумал юноша. Извиниться. И отдать подарок… …В редакцию он, конечно же, опоздал. И мистер Финч, клокоча густым дымом, словно сказочный дракон, устроил ему грандиозный разнос… — Проваливай! — сквозь зубы бросил Честер. — Я, вообще-то, на работе и иду по делам. Дейл сник. Отодвинулся в сторону. Почему-то спрятал недоеденную лепёшку за спину, будто стеснялся. — Ты… это… Чип!.. Я хотел повидаться с тобой… Узнать, нормально всё… или… Он не договорил. Потупился, шкрябнул ногой по полу. Вскинул голову; в невесёлых глазах светлой искоркой вспыхнула надежда. И бурундук-курьер не решился отшить его снова. Задохнувшись от поднявшейся к самому горлу тёплой волны, он тихо сказал, глядя куда-то мимо: — Я бегу в типографию. Это на той стороне улицы, в подвале. Это срочно. Красноносый несмело сделал шажок к нему. Тоже глянул в сторону, помялся, решительно взлохматил вихор, сделал приглашающий жест. — Так пошли вместе. И… это… хочешь хавать? И сунул Честеру прямо под нос остатки лепёшки.

* * *

— Я тебе говорю, мужик: там, сто пудов, криминал! Почками чую!!! Честер поморщился: от Дейла густо несло луком. — Прикинь сам! — тут весельчак начал загибать пальцы. — Об этой халупе никто не знает. Так ведь? Раз. Два — чем там занимаются, непонятно. Вроде какие-то учёные-мочёные… Но почему не в универе (учёные же в универе кантуются, так?) или в ещё какой-нибудь официальной конторе? И три — чего там забыла Чёрная когорта? А, сам знаешь, если Чёрная когорта где засветилась — добра не жди!.. Это уж точно… Наш герой даже заозирался: не маячат ли поблизости молодчики в чёрной униформе. У них есть такое обыкновение — появляться невесть откуда как снег на голову… Но чёрных боевиков нигде не было. В толпе, скопившейся у ведущих в подвал дверей, преобладали обычные звери: небогатые обитатели близлежащих человеческих кварталов, гружёные сумками, коробками, судками и мешками. Чей-то острый, как иголка, локоть вонзился Честеру прямо в бок. Скакавший рядом Дейл зашипел от боли — похоже, ему отдавили ногу. — Смотри куда прёшься, деревня! — возмущённо взвизгнул он, обернувшись. И потянул бурундука-курьера за рукав: — Давай, двигаем, а то сделают из нас пюре… Толкаясь и пихаясь, они выбрались на улицу. Здесь потрескивал лёгкий морозец, и снова шёл снег. Пушистые хлопья методично засыпали разбегавшиеся в разные стороны звериные следы. — Куда теперь? — Дейл крутнул головой. — Вон туда, — показал Честер. — Через улицу. Весельчак прищурился, посмотрел на ту сторону улицы, на старое здание, в подвале которого находилась звериная типография. Закусил губу, залихватски заломил шапчонку на затылок. — Тогда рванули! — Подожди, — наш герой вцепился ему в драный воротник. — Видишь — горит красный свет? Они проскакали к человеческому пешеходному переходу. Увернулись от тяжело бухающих сапожищ, от блестящих щегольских ботинок, поскорее миновали человека-полицейского, зевающего во весь рот посреди тротуара, поскользнулись на утоптанном людьми снегу и лихо проехались на пятых точках опоры. Вскочили, принялись отряхиваться. — Зелёный! Бежим! И Честер первым припустил по белым полосам перехода. На ту сторону улицы они добрались без происшествий. Шмыгнули к фонарному столбу, остановились, принялись отдуваться. — Драндулетов-то, драндулетов!.. — Дейл указал на выстроившиеся у перехода людские машины. — Через улицу не перебежишь — сразу хвост отдавят, а то и самого — бац! — и в лепёшку… Рядом остановился какой-то человек. Потоптался, стряхнул с воротника целую гору снега — и прямо на бурундуков. — Тьфу! Тьфу! Смотри, куда трясёшь, растяпа! — заверещал Дейл, отряхиваясь и отплёвываясь. — Там, у нас, на Задних дворах, наверно, опять все завалит… — озабоченно проговорил Честер, выгребая снег из оттопыренных карманов. — Теперь братьям Шоуэл, нашим дворникам, будет работёнка… На мгновение ему показалось, что неподалёку среди толпы зверей мелькнула знакомая чёрная форма. Он торопливо вскинул глаза, но ничего подозрительного так и не увидел… Типография занимала большую часть подвала (впрочем, и сам подвал был существенно меньше того, где находилась редакция). В оставшейся части, насколько знал Честер, ютилась обувная мастерская, крошечное швейное ателье и какой-то нищий художник, писавший портреты на заказ. И неудивительно — мало кто согласится обитать в таком шуме! Тесный коридорчик содрогался от гула и грохота. Гигантские печатные машины работали круглые сутки, выпуская, помимо "Бостонского зверинца", ещё и другие газеты, книги, журналы, бланки для контор, а теперь ещё и предвыборные плакаты — вскоре намечались выборы звериного мэра. Чахлые пластиковые стены сотрясались от вибрации. — Нам туда, — сказал Честер. — Там вода? — вылупил глаза не расслышавший его Дейл. — Где вода? Кряжистый дядька-белка в грязной спецовке и чёрном от сажи фартуке, крякая от натуги, протащил по коридору мешок краски и скрылся за дверью. За ним шмыгнул другой мужчина-белка, поменьше габаритами, с длинноносой маслёнкой и разводным ключом наперевес. Наверно, один из агрегатов опять барахлил… — Пошли же! — потерявший терпение бурундук-курьер потащил своего всё ещё хлопавшего глазами друга за собой. Они обошли сваленную прямо в коридоре стопку связанных суровой ниткой плакатов, потом — другую стопку, уже из бухгалтерских книг. Дейл, дурачась, поддал ногой пустую пластиковую банку из-под смазки; та, подскакивая, покатилась по полу. — Не занимайся ерундой! — строго сказал Честер. — Какой надой? — разинул рот весельчак. — Не занимайся ерундой, я тебе говорю! Нашему герою снова вспомнилась прошлая ночь. Пустынные коридоры загадочной лаборатории, мёртвая тишина, от которой звенело в ушах, разбросанные по столам приборы и детали… Непонятные рисунки и надписи на старой, покрытой пылью бумаге… Что там творилось? Почему в такой тайне? Бурундучок не знал. И от этого ему становилось всё тревожнее и тревожнее… А юный музыкант безмятежно шагал рядом, вытянув губы трубочкой, — похоже, насвистывал что-то. Его не беспокоили никакие тайны… Разбухшая фанерная дверь подалась не сразу. Честеру пришлось упереться ногами в пол и как следует дёрнуть за ручку. Печатные машины мерно вертели сверкающими валами. Листы бумаги проскакивали меж ними так быстро, что рябило в глазах. Вертелись колёса, дрожали натянутые, как струны, приводные ремни, хищно поблёскивали зубцы шестерёнок. Толстенные провода, подвешенные под потолком на проволочных крюках, уползали к электродвигателям. А какая жарища царила здесь! Честер в мгновение ока взмок, расстегнул пальтишко, сорвал и сунул в карман шапку. А Дейл даже расстегнул ворот фланелевой рубашки. У стоявшего рядом с дверью столика могучий белка, тот самый, что принёс мешок с краской, дёргая кадычищем, глотал воду из жестяного ковшика. Узнал нашего героя, указал большим пальцем. — Мистер Тайп! Несмотря на грохот, мистер Тайп, начальник смены, пожилой коренастый хомяк в круглых очках и с пышными усами под пористым носом, услышал Честера. Подошёл, крепко ступая кривыми, как крендель, ногами, наклонился, гаркнул в ухо с недовольной миной: — Явились не запылились… Чего ж так долго, а? А ну как начальство устроит нагоняй за нерасторопность! — Извините… — пробормотал юный курьер. — Забирай лист, — хомяк указал на стол, где лежали сразу несколько больших листов и стопки несброшюрированных книжных страниц. — Да смотри, не мешкай, когда побежишь назад!.. — и обратил внимание на пыхтящего Дейла: — А это кто? Новый работник? Почему не знаю? А ну давай знакомиться! Красноносый, до этого момента стоявший с самым независимым видом, тут струхнул и спрятался за Честера. Робко высунул нос из-за его плеча. — Нет, — сказал наш герой, — просто мой старый друг. Его зовут Дейл. Он музыкант! Ответом было протяжное "у-у-у". Газетный лист одуряюще сладко пах типографской краской. Прежде чем свернуть его в трубку и положить в специально припасённую для этого пластиковую сумку, Честер замер на секунду и с присвистом вдохнул этот пряный горьковатый аромат. Любопытный Дейл сунулся под руку. — Что это? — Это гранки, — принялся объяснять сыщик. — Кусочки статей. Их вырезают, берут большой лист бумаги размерами, как газетный лист, и наклеивают на него. Называется — макетирование. А когда лист будет готов, точно так же делают следующий лист, и так, пока вся газета не будет готова. А потом её несут сюда, в типографию, и печатают окончательные экземпляры. Мистер Тайп, стоявший за их спинами, одобрительно крякнул: — Ты, носатый, учись у нашего курьера! Совсем молодой, работает тут год всего, а уже знает все премудрости ремесла. Скоро, глядишь, меня сменит! Польщённый Честер покраснел. Достал из-за пазухи сумку, дунул в неё, расправляя. Взял за краешки лист с гранками. — Стой! — Дейл отстранил его локтем. Вцепился в лист, ткнул красным носом в одну из статей: — Видишь? Большие чёрные буквы заголовка гласили: "Гибель Уильяма Армитеджа: несчастный случай или убийство?"