Когда гаснут костры

      — Чем занята?       Киллиан вошел в участок и расправил лацканы камзола. Глядя на это, Эмма в очередной раз подумала: «Хорошо бы его переодеть», но он подошел ближе, и она немедленно выбросила эту мысль из головы.       — Кто-то создал этого снеговика, — сказала, укладывая ноги на стол, чтобы Киллиан не смог подойти еще ближе. — Мы должны понять, кто.       — Что-то мне подсказывает, что ты думаешь не совсем об этом, Эм.       Он присел на край стола и посмотрел на нее. Красивый черноволосый мужчина. Или как там Реджина его называла? Мистер Подводка?       — Знаешь, — сказал он внушительно. — Наша жизнь здесь никогда не будет спокойной, верно? И от того нужно ценить самые маленькие моменты затишья.       Эмма усмехнулась.       — Кэл, — сказала она весело. — Если это твой способ затащить девушку в постель, то советую тебе взять несколько уроков. Твои трюки несколько… устарели.       Он засмеялся и подмигнул ей.       — То, что работало сотню лет, не может перестать работать на сто первом. Серьезно, Эм, в чем дело? Ты так накинулась на эту деревенскую дурочку и ее муженька. Какое тебе до всего этого дело?       Веселье ушло, будто его и не было.       — Дело в том, что хуже всех в этой ситуации Реджине, — объяснила Эмма. — Но при этом все отчего-то делают вид, что это не так. И меня это бесит.       — И бесит это тебя, потому что?..       Она пожала плечами. Потому что это несправедливо? Потому что это отвратительно? Нет, что-то еще… Было что-то еще…       — Потому что я чувствую вину перед ней. Из-за меня она потеряла важного для нее человека.       — Тот еще подарочек, — заметил Киллиан, и Эмма нетерпеливо кивнула.       — Ты понимаешь, я понимаю, она — не понимает. Для нее он важен, как ни крути. И то, что он ведет себя как павлинья задница…       — Но дело не только в ней, так? Мне казалось, между нами началось что-то очень милое, но теперь ты ведешь себя так, будто этого не было. Я хотел бы знать, почему?       Он смотрел серьезно и строго, и Эмма улыбнулась ему. Хороший парень, черт возьми. Очень хороший парень.       — Наберись терпения, — попросила она, убирая ноги со стола и слезая с кресла. — Пожалуйста, просто наберись терпения.       ***       Дверь в кабинет мэра оказалась заперта. Эмма подергала ручку, но безуспешно: то ли замок был крепче, чем хотелось бы, то ли Реджина наложила дополнительные чары.       — Я знаю, что ты там, — сказала она громко. — Видела с улицы свет в окнах.       В ответ на нее полилась тишина: она словно выползала из-под щели под дверью, проникала сквозь обклеенные обоями стены муниципалитета, и отчего-то ужасно терзала отчаянно бьющееся сердце.       — Я понимаю, что все сложно, Редж. Твой Робин — задница, и ведет себя как задница, и поступает как задница. А хуже всего, что в этой ситуации я тоже оказалась не на высоте. Я подвела тебя, и я знаю это.       Она приложила ухо к двери, но ничего не услышала. Показалось, что различила рваное всхлипывающее дыхание, но, скорее всего, это было всего лишь фантазией.       — Ты сможешь быть счастлива, слышишь? Ты должна бороться. И если ты не хочешь этого делать, то бороться буду я.       Закрыла глаза, сделала глубокий вдох.       — Ты слышишь меня, Реджина? Я буду бороться вместо тебя. Я буду бороться за тебя!       Напуганная, она отпрянула от двери. Черт, что она только что сказала? Неужели она это сказала? «Я буду бороться за тебя»? Серьезно?       Как во сне, она смотрела на ручку двери. На блестящую поворачивающуюся ручку двери. Дверь приоткрылась, выпуская наружу полоску света. Эмма толкнула ее и вошла внутрь.       Реджина сидела на полу, прислонившись спиной к стене и спрятав лицо в ладонях. Кажется, плакала.       — Редж…       Эмма присела рядом и, потянувшись, погасила свет. Отчего-то ей казалось, что Реджина не будет рада, если кто-то увидит ее плачущей, увидит ее слабой.       — Свон, чего ты хочешь? — услышала она тихое. — Отпущения грехов? Прощения? Если я прощу, ты оставишь меня в покое?       — Нет.       — Тогда что, черт возьми, тебе нужно?       Эмма сглотнула, пытаясь правильно подобрать слова. А действительно — чего она хочет? Чтобы Реджина отбила Робина у Мэрион? Чтобы снова стала… Реджиной? Чтобы послала своего вонючего разбойника к чертовой матери?       — Думаю… — она запнулась, но набралась смелости и продолжила. — Думаю, я хочу поговорить о том, что произошло.       — Разве мы недостаточно поговорили о том, что произошло? — не поворачивая головы, спросила Реджина. — Мне казалось, мы уже все обсудили, и…       — Нет. Я хочу поговорить о том, что произошло четыре года назад.       Она физически почувствовала, как напряжение, сковывающее тело в узел, усиливается многократно и быстро. И, более того, это напряжение теперь было не только ее, теперь оно было общим. Реджина убрала руки от лица и посмотрела в потолок.       — О чем вы, мисс Свон? — в ее голосе зазвенели льдинки холода. — Что такого произошло четыре года назад?       Эмма вздохнула, снова пытаясь набраться смелости.       — То, что мы обе предпочли об этом забыть, не значит, что этого не было, Реджина. Тогда никто из нас не был готов это обсуждать, но, возможно, четыре года — достаточный срок для того, чтобы все же обсудить?       — Нет.       В кабинете стало ужасно холодно. Эмма поежилась, потерла ладонями плечи, но холод, окружающий ее, становился только сильнее и сильнее. И она знала, хорошо знала, кто был источником этого холода.       ***       — Генри! Боже мой, Генри!       — Нужно спуститься вниз. Они там, я их слышу.       — Я пойду!       — Нет. Сколько лет вы просидели в офисе? Я поспортивнее, верно? Пойду я.       Эмма едва могла внятно говорить: от страха за Генри ее сердце выделывало в груди ужасающие кульбиты, а руки дрожали и никак не могли ухватиться за нужные крепления.       Реджина сделала шаг к ней и почти коснулась носом ее лица.       — Верни его мне, — выдохнула она, и от ощущения этого дыхания, от близости этого тела, Эмма едва не свалилась в шахту без всякой страховки.       Она вытащила Генри, и помогла вылезти доктору Арчи, но когда ободранная, уставшая, счастливая она подбежала к сыну, обнимающая его Реджина оттолкнула ее.       — Мисс Свон, — сказала она холодно. — Попросите людей разойтись.       Что-то произошло в голове Эммы от этой холодности, и от пренебрежительности жеста: как будто все напряжение их противостояния, вся печаль и ярость этих холодных Сторибрукских дней прорвались наружу и затопили собой разум.       Она схватила Реджину за руку и потащила за собой.       — Свон! Свон, черт побери, какого дьявола ты делаешь? Немедленно отпусти меня! Свон!       Она задыхалась, но продолжала все дальше и дальше углубляться в лес. Пальцы впивались в руку Реджины так, что кисть скоро свело судорогой и пришлось все же остановиться. Вне себя от гнева, она швырнула Реджину к дереву и, прижавшись к ней, придавила собственным телом.       — Вы понимаете, что сейчас сделали, мисс Свон? — прошипела Реджина, и губы ее искривились от ярости. — Вы понимаете, что я с вами после этого сделаю?       — Нет, — выдохнула Эмма в ее лицо. — Нет, мадам мэр, это вы не понимаете. То, что вы делаете, это уже за гранью добра и зла. Вы играете чувствами Генри, вы играете моими чувствами. Да, черт возьми, есть ли в вас вообще хоть что-то человеческое?!       Они смотрели друг на друга, и, если бы взглядом можно было убивать, обе уже валялись бы на траве, бездыханные.       — Отпустите меня, — велела Реджина, но Эмма в ответ лишь усилила нажим. — Мисс Свон, немедленно отпустите меня!       Господи, как же она ее ненавидела. Всю ее — от сохранившей свой блеск даже в таких обстоятельствах прически до сильных бедер, прижатых ее собственными.       — Мисс Свон!       И тогда, просто чтобы заглушить этот крик, просто чтобы стереть это невыносимое выражение с ее лица, Эмма просто нагнула голову и поцеловала ее.       Поцеловала с силой, с яростью, кусая губы и прижимаясь носом к щеке. В этом не было ни нежности, ни страсти, одна только злость и… желание?       Что ж, почему нет? Почему бы просто не взять эту женщину, эту черт-бы-ее-побрал-Миллс? Почему бы не вцепиться ногтями в ее шею, заставляя не шевелиться, и не ворваться языком в ее сопротивляющийся рот? Рот, из которого теперь доносится только мычание, рот, в котором так горячо и так… сладко?       О, господи.       Эмма отшатнулась, сделала несколько быстрых шагов назад и едва не упала, споткнувшись от подвернувшуюся под ноги ветку. Реджина — растрепанная, с горящими от ярости глазами, с разорванной спереди блузкой (черт, когда она успела ее разорвать?) надвигалась на нее, будто буря, ураган, грозовой ураган, мечущий громы и молнии.       — Я. Уничтожу. Тебя. — раздельно произнесла она, и от гнева, играющего переливами в ее голосе, захотелось немедленно застрелиться. — Я уничтожу тебя, твоих друзей и всех кому не посчастливиться провести с тобой рядом хотя бы минуту. Я растопчу тебя в пыль, я сделаю так, что от тебя ничего не останется.       Эмме нечего было сказать.       Она была виновата, и хорошо это знала. Но на этом все не закончилось.       Это стало началом.       ***       — Тогда, в самый первый раз, ты сказала, что уничтожишь меня. Помнишь? Проклятие все еще действовало, и не было никаких Злых королев и Спасителей, ничего из этой сказочной ерунды. Ты была просто женщиной, и я тоже. И я поцеловала тебя.       — Я этого не хотела.       Эмма вздохнула.       — Знаю, что не хотела. Все, что ты делала тогда… Ты пыталась защитить свою семью. Себя и Генри. Но в моих глазах это выглядело иначе, понимаешь?       Она посмотрела на Реджину, но та сидела тихо, не двигаясь: глаза ее были закрыты, а грудь поднималась и опускалась спокойно и ровно.       Притворяется? Или ей действительно все равно?       — Наверное, ужасно постоянно чувствовать себя виноватой по умолчанию?       Эмма притихла, будто и правда ожидала ответа на этот вопрос. А Реджина вдруг медленно повернула голову и посмотрела на нее. Посмотрела с грустью, с такой безудержной тоской во взгляде, что захотелось немедленно притащить сюда Робина, собственноручно отправив его жену в Зачарованный Лес, и…       А вот с «и» были проблемы. И еще какие!       — Что ты можешь об этом знать, Эмма? — спросила Реджина тихо и равнодушно. — Что, черт возьми, ты можешь об этом знать?       Очень хотелось сказать «Я знаю достаточно». Хотелось рассказать о времени, проведенном в тюрьме, где заключенный всегда виноват, всегда виновен, даже если на самом деле нет, даже если на самом деле виноват кто-то другой. Хотелось рассказать о приемных родителях, и их настоящих детях, и о «Мама, это сделала Эмма!», и о «Милый, ну, конечно, Эмма, кто же еще. Я тебе верю, малыш».       Но все это звучало бы как оправдание, и Эмма заговорила о другом.       — Если говорить честно, — сказала она, пряча глаза от смотрящей на нее Реджины. — Если говорить совсем честно… Быть всегда правой по умолчанию — это почти то же самое, понимаешь? Что бы ты ни сделала, что бы ни сказала, от тебя всегда ждут каких-то идеальных решений, идеальных действий.       Она услышала смешок и не поверила своим ушам.       — Бедная, несчастная, идеальная Свон.       — Именно, — стало легче дышать, появилась возможность повернуться к Реджине и снова посмотреть на нее. — Именно так, Редж. Я все время вынуждена быть впереди, все время вынуждена кого-то спасать, искать какую-то магическую хрень, придумывать планы, изобретать способы… И никто, никто, ни единого раза не спросил меня, а хочу ли я всего этого? Нужно ли мне это?       Она уже почти кричала, и понимала это, но остановиться не могла. Да и как остановиться, если Реджина — а она видела это, видела! — слушала ее с таким вниманием, с таким… сочувствием.       — Пока проклятие не пало, было еще куда ни шло! Я нашла работу, нашла жилье, общалась с Генри, устраивала мелкие стычки с тобой. Но потом все стало катиться под откос, и продолжает это делать с немыслимой скоростью!       — Свон.       — Нет, дослушай, пожалуйста. Вначале я обретаю родителей, которые мало того, что одного возраста со мной, так еще и прямо таки обмазаны патокой с головы до ног и ждут от меня немедленной любви и совместного просмотра телека по пятницам. Потом мы попадаем в Зачарованный лес, и я встречаю пирата. Пирата, боже мой! И не просто встречаю, а лезу вместе с ним по бобовому стеблю, чтобы украсть у великана компас! Компас, твою мать, а? Компас!       — Свон, хватит.       — Потом появляется твоя маменька, и вы немедленно начинаете плести интриги, устраивать заговоры и готовить новые проклятия. А дальше моя мама убивает твою маму! Нормально, да? Нормально? Убивает! И нет бы порадоваться, что избавила мир от исчадия ада, нет! Она страдает, она переживает, она впадает в депрессию.       — Свон.       — Потом мы все дружно премся в Неверлэнд, чтобы спасти Генри от Питера Пэна. Я молчу о том, что вся эта поездка — один сплошной маразм, но, Редж, черт побери, в финале я вдруг оказываюсь вместе с Генри в Нью-Йорке, без памяти, без воспоминаний, и проживаю чертово количество лет заново. Заново, понимаешь? И ладно бы на этом все кончилось, но нет! Снова появляется пират, и мы — вуаля! — опять отправляемся спасать мою семейку, Сторибрук и всех остальных.       — Эмма, прекрати!       Сильный удар обжег ее щеку и картинки, вихрем носящиеся вокруг, исчезли, уступив место полумраку кабинета. Оказывается, они больше не сидели на полу, а стояли прямо под огромной люстрой, огромной качающейся люстрой, и Эмма задыхалась, а Реджина потирала ладонь, которой секунду назад отвесила ей полновесную пощечину.       — Что за истерики спасительницы? — спросила она, и в этом вопросе наконец прозвучали интонации старой Реджины. Реджины-я-вас-всех-ненавижу, а не Реджины-хочу-быть-хорошей. — Ты что, Свон? Мечтаешь, чтобы я тебя пожалела? Милая одинокая Эмма, от нее все так много хотят, что она не может с этим справиться. Так?       Эмма скривила губы и шагнула к Реджине.       — Я пытаюсь объяснить, почему все так, а не иначе, — выпалила она со злостью. — И знаешь, что? Я действительно виновата в том, что приволокла сюда жену твоего разбойника. Но подумай на секунду: а что бы ТЫ сделала на моем месте?       — Оставила бы ее там!       — Да черта с два! — Эмма схватила Реджину за плечи, борясь с желанием хорошенько потрясти. — Несколькими часами раньше у тебя был отличный шанс от нее избавиться. Прямо-таки превосходный шанс, разве нет? Твой любимый Робин валялся в отключке и только один шаг Снежной громадины отделял тебя от раздавленной в лепешку Мэрион. Тебе даже делать ничего не надо было, просто уйти! Но ты не ушла. Почему?       Реджина дернулась, пытаясь вырваться, но Эмма сжала ее плечи еще крепче. Они стояли лицом к лицу, и она чувствовала на губах ее дыхание, очень злое и очень яростное дыхание.       — Потому что он бы мне этого не простил, вот почему.       Это прозвучало тихо и гулко, как будто Реджина на секунду забыла, что они ссорятся, что кричат друг на друга, что почти готовы друг друга убить.       — Нет, Редж, — покачала головой Эмма. — Нет. Ты не убила ее, потому что на самом деле тебе плевать на этого мужика и его жену. Все это так задело тебя по одной-единственной причине: понадобилось немало душевных сил, чтобы сказать себе «Я хочу попробовать». Попробовать выползти из своего кокона, попробовать перестать ненавидеть и пустить в свою жизнь немного человеческого, немного отношений. Это было трудно, и страшно, и очень тяжело, но ты сделала это.       — И поплатилась, — выдохнула Реджина. — Поплатилась немалым куском сердца, от которого и без того уже мало что осталось.       — Нет, — Эмма ослабила хватку, но Реджина больше не думала вырываться. — Твое сердце на месте. Смотри.       Не успев подумать, что делает, она опустила руку и коснулась ладонью обтянутой тканью груди.       — Слышишь? — спросила тихо, почти шепотом. — Оно здесь, и оно все еще бьется. Пойми: неудачная попытка — это всего лишь неудачная попытка, только и всего. Подумай сама: разве Реджина Миллс стала бы выбирать себе в любовники человека, который сам не понимает, чего хочет? Разве Реджина Миллс позволила бы этому человеку познакомить себя с законной женой? Разве Реджина Миллс стала бы проливать слезы по человеку, который даже не попытался? Который пожал плечами, сказал «Я попал в сложную ситуацию», и отправился в семейную палатку строить лесное счастье?       — Той Реджины Миллс давно уже нет, Свон, — услышала она и замотала головой.       — Есть, Редж. Она никуда не делась. ТЫ никуда не делась. Просто пойми: невозможно быть идеально хорошей или идеально плохой. Ты была и той, и той, и разве тебе понравился хоть один из этих вариантов?       Эмма выдавила улыбку и, переместив ладонь на щеку Реджины, заставила ее поднять опущенную голову.       — Нет спасителей и злых королев, Редж. Все это чушь и детские сказки. Есть просто люди: в чем-то плохие, в чем-то хорошие, в чем-то добрые, а в чем-то злые. И ты можешь сбросить с себя эти рыцарские доспехи так же, как несколько лет назад сбросила королевское одеяние. Сбросить, надеть джинсы и майку, и отправиться в нормальный мир со стаканом кофе в руке и легким сердцем. Поверь: ты можешь это сделать.       Реджина молча смотрела на нее. Эмма понимала, что нужно прекратить, нужно убрать руку со щеки, нужно отступить назад, прервав эту близость, этот ужасный и одновременно с тем такой притягательный момент близости, но она не могла. Это снова произошло: она не видела сейчас перед собой никакой королевы, она видела просто женщину, уставшую и запутавшуюся в себе и мире, женщину, которую и впрямь легко было представить одетой в джинсы и футболку, и удобные кеды. Женщину, с которой можно было по-настоящему разговаривать, и смеяться, и испачкать ей нос сладкой ватой, и выпить пару коктейлей «У бабушки», и…       Что-то сзади громыхнуло, и они отскочили друг от друга, будто ошпаренные. В кабинете яркой вспышкой зажегся свет, прогоняя морок фантазии, и испуганная Эмма нос к носу столкнулась с запыхавшимся Робином.       — Что ты здесь делаешь? — спросила, сжимая руки в кулаки. Видит бог, она не стала бы его бить на глазах Реджины, но…       — Мэрион, — он весь трясся, и все пытался перевести дух. Интересно, все лесные разбойники настолько не умеют бегать? — С ней что-то произошло. Я не знаю, не знаю, к кому еще пойти.       — Свон.       Эмма отступила и отошла в сторону. Пусть Реджина сама разбирается. И, черт, разве не ясно, что этот идиот ни на что не способен самостоятельно? «Я не знаю, к кому еще пойти», а?       — Где она?       Робин на секунду выскочил из кабинета, и всю эту долгую секунду Эмма и Реджина молча смотрели друг на друга. А затем он вернулся, неся на руках странно-синюю Мэрион. Следом немедленно ввалилась вся Сторибрукская компания: Дэвид, Мэри-Маргарет, держащая на руках Нила, и все остальные.       — Она замерзает, — сказал Робин, умоляюще глядя на Реджину. — Ты можешь что-нибудь сделать?       «Скажи, что нет. Скажи, что ты ничего не можешь, и что он должен справляться со своими проблемами сам. Давай, скажи ему это!»       Реджина молча рассматривала лежащую Мэрион. Сейчас она была похожа на врача, изучающего доставленного пациента.       — Это сильная магия, — сказала она наконец, и Эмма выругалась сквозь зубы. — Остановить не могу, а вот замедлить…       — Кто это сделал? — Дэвид подошел к Эмме и остановился рядом. — Кто на это способен?       — Думаю, я знаю, кто.       Визит-эффект по-Сторибрукски. Эмму едва не стошнило: слишком уж все это напоминало очередной дешевый фарс в стиле «неожиданный поворот сюжета». В кабинет вошел Киллиан, он вел за руку светловолосую принцессу в голубом платье, при одном взгляде на которую немедленно возникали ассоциации с историей о Снежной Королеве, Ледяном Кае и замороженном сердце.       «Интересно, — подумала Эмма. — Почему в этот чертов город не приезжают сказочные герои вроде трех поросят или, скажем, Дюймовочки? С ними, по крайней мере, было бы справиться куда легче».       — Это Эльза, — ответил Киллиан на незаданный никем вопрос. — Это она наколдовала Снеговика, который нас всех чуть не убил. Но…       — Дай угадаю, — перебила Эмма. — Но на самом деле она добрая и пушистая, а снеговик был большой ошибкой?       Странно, но Эльза улыбнулась ей. Улыбнулась широко, как-то очень по-настоящему, так, что Эмме немедленно расхотелось над ней насмехаться.       — Снеговика сделала я, — сказала она мелодичным голосом, в котором, кажется, даже звучали льдинки. — Но это… — указала на лежащую Мэрион. — Это не моя работа.       — И мы должны тебе поверить? — прищурилась Реджина.       Эмма шагнула вперед.       — Она не врет. Я вижу, что не врет.       И снова была секунда, в которой их взгляды встретились, и на этот раз Реджина первой опустила глаза.       — Давай, — сказала она, повернувшись к Робину. Он недоуменно посмотрел на нее и она, закатив глаза с видом «ну какой же ты идиот» (Эмма при этом мысленно зааплодировала), продолжила. — Целуй свою жену. Любое проклятье можно разрушить при помощи поцелуя настоящей любви.       Робин замялся, на его лице даже заиграло нечто, похожее на эмоции.       «Сомневаешься, идиот? Самое время начать сомневаться!»       — Ладно, — сказал он, решившись. — Времени мало, нужно действовать.       Все присутствующие зачарованно смотрели, как мистер-унылая-физиономия целует свою замерзшую жену, и Эмма некстати подумала, что с таким лицом логичнее было бы поцеловать Румпельштильцхена: по крайней мере, тогда гримаса отвращения была бы вполне оправдана.       Впрочем, подвиг Робина ни к чему не привел. Поцелуй не помог.       — Что такое? — удивился Робин. — Почему он не сработал?       — Я такое уже видел, — вмешался Дэвид. — Когда Фредерика превратили в золото, поцелуй тоже не помог.       — Что еще за Фредерик? — поинтересовалась Эмма, но вопрос остался без ответа.       Что ж, наверняка это очередная Черепашка Нинздя, или Летучий Голландец, или еще кто.       — Все проклятия разные, — сказала Реджина, склонившись к Мэрион и рассматривая ее застывшее лицо. — Мне нужно больше времени, чтобы изучить его.       Эмма проводила взглядом руку Робина, которая вдруг оказалась очень близко к спине Реджины, и встряхнулась.       — Я найду, кто это сделал, — сказала, с облегчением пробираясь к выходу. — Прежде, чем кто-либо еще пострадает.       — Надеюсь, ты вызовешь подмогу, — услышала она за спиной и обернулась, рассерженная.       — И к чему ты это? — спросила она, с вызовом глядя на Реджину. Сердце ее ликовало: «Надеюсь, ты вызовешь подмогу» звучало похоже на нормальную Реджину, на ту Реджину, которой ей ужасно не хватало.       Они посмотрели друг на друга, и Эмме показалось, что в ее взгляде на долю секунды мелькнуло нечто теплое, нечто вроде «мы на одной стороне, помнишь?»       — На тебя то Снеговик нападет, то еще что-то, — ехидно произнесла Реджина вслух, и глаза ее снова заледенели. — Кажется, в последнее время спасительницу саму нужно спасать?       Эмма спрятала улыбку. Вот это уже лучше, Редж. Да, так намного лучше.       — Я думаю, ты злишься не на того человека, — серьезно сказала она. — Подумай об этом, ладно?       И вышла, по пути кинув красноречивый взгляд на Робина.       Ночь Эмма провела в лесу, бродя по тропинкам и пытаясь при свете фонарика разыскать хоть какие-то следы Ледяной заразы (так она мысленно окрестила нечто, проклявшее Мэрион). Дэвид увязался было за ней, но быстро отстал, осознав, что дочь не расположена к долгим и душевным разговорам.       А она и впрямь не была расположена.       И Реджина, и Сторибрук, и Генри, и ее обретенные родители, — все это сбивало ее с толку и не давало размышлять привычно четко и ясно.       — Слишком много эмоций на квадратный метр, — усмехалась она, хаотично обшаривая лучом света темные заросли. — Слишком много и слишком разных.       Ей не давали покоя мысли о том, что, пока она ходит в лесу, Реджина осталась с Робином в мэрии. И пусть рядом с ними там замерзшее тело Мэрион, но кому и когда, черт возьми, это мешало? И что она будет делать, если Робин сделает в итоге другой выбор?       — Пожелаешь им счастья и отвалишь, Свон, — сказала она себе грозно и едко. — Поняла? Пожелаешь счастья и отвалишь.       И правда: разве не в этом был весь смысл? Реджина находит свое счастье, все успокаиваются, и — вуаля — миссия выполнена. Да, но с Робином? С этой жалкой пародией на легендарного разбойника, пародией, обремененной малолетним сыном, полузамерзшей женой и нерешительностью, отчего-то возводимой всеми кругом в ранг добродетели? Отличная партия, ничего не скажешь.       Кроме того, что она будет делать, когда спасать окажется некого? Ведь тогда в жизни снова образуется здоровенная дыра, которую нужно будет чем-то заполнять. А чем? Крюком?       Эмма засмеялась. Вот уж нет. Кэл — отличный парень, с ним можно прекрасно поболтать за кружкой чего-нибудь горячительного, но заполнять дыру… Едва ли.       Что же тогда? Если бы она спросила об этом Дэвида, он непременно ответил бы, что нельзя терять надежду, и что нужно бороться, и что счастье само найдет ее, и еще три сотни ненужных и глупых слов, забивающих эфир и отвлекающих от главного.       От главного?       В лесу уже рассвело, когда в кармане Эммы зазвонил телефон. Интересно, это Мэри Маргарет с причитаниями о том, что она не ночевала дома, или Киллиан с предложением позавтракать, или, возможно…       Нет. Не «возможно». Никак невозможно.       — Эмма, — донесся из телефона взволнованный голос Киллиана. (Похоже, завтрак отменяется, так?) — Мы нашли бабу, которая все это устроила. Приходи на западную границу леса.       Итак, Ледяная зараза найдена. Эмма глубоко вдохнула, прогоняя из головы сонную одурь, и бегом побежала по тропинке, на ходу набирая смс Дэвиду.       Что ж, этот способ всегда работал. Не хочешь думать о своей жизни — просто иди и сразись с очередным злодеем, только и всего.       Почему бы и нет?       ***       Картина, которую она обнаружила на поляне, была достойна сказки про Снежную королеву. Вот только королевой оказалась вовсе не Эльза, а одетая в потрясающее белое платье с не менее потрясающим декольте женщина, одним движением руки приморозившая Киллиана к земле и воздвигшая над ним ряд угрожающе-огромных сосулек.       — Эй, королева Эскимо! — крикнула Эмма, отвлекая внимание на себя и толкая Дэвида в бок, чтобы помог Киллиану.       Фокус удался: королева уставилась на Эмму, забыв опустить руку. И, более того, она ее узнала!       — Эмма? — спросила она так, будто они расстались лет десять назад и она уже не чаяла увидеть Эмму живой.       «Отлично. Новые родственники?»       — Мы знакомы?       — Конечно, нет, — солгала королева, опустив наконец руку. — Репутация опережает тебя. Ты правда считаешь, что твоя магия сравнится с моей?       — Нет. Но раз уж у меня нет другого выхода, придется проверить, верно?       Эмма метнула заряд энергии, отбрасывая королеву в колючие кусты. Посмотрела на Киллиана: Дэвид все еще пытался отковырять заморозку, а королева тем временем уже поднималась на ноги.       Движение руки, и Киллиан с Дэвидом отлетели в сторону. На место, где они только что стояли, градом посыпались сосульки.       — Вы живы? — равнодушно спросила Эмма.       — Да, все хорошо. Где она?       Королевы не было. Разделившись, они обшарили окрестности леса, но не нашли никаких следов. Еще один героический эпизод оказался проваленным.       Киллиан предлагал продолжить поиски, но Эмма отказалась: бессонная ночь отдавалась тупыми ударами в висках и прежде чем идти на новые подвиги, следовало хотя бы немного поспать.       Она не пошла домой: побоялась встретить там Мэри Маргарет и нарваться на очередную душещипательную беседу. Зашла в кафе, улыбнулась Руби и попросила ключ от любого номера.       — Может, поговорим? — предложила, было, Руби, но Эмма наградила ее таким взглядом, что идея разговора была отметена сразу же и надолго.       Она поднялась по скрипучей лестнице, открыла дверь номера и упала на кровать.       Все потом. Все к дьяволу. Все.