Когда гаснут костры

      — Роланд с Маленьким Джоном, — сказал Робин, проходя внутрь кабинета и останавливаясь у окна. На Реджину он не смотрел, и это ранило, пожалуй, куда больше, чем все остальное. — Надеюсь, однажды я смогу сказать ему, что сделал все возможное, чтобы спасти его мать.       — Не вини себя, — выдавила Реджина. — Иногда даже любовь не в силах помочь.       Она не могла понять, почему он не уходит? Свон со своей бандой давным-давно унеслись искать источник проклятия, Генри убежал в склеп с составленным ею списком, и лишь Робин продолжал переминаться с ноги на ногу, не в силах сказать хоть что-то внятное. Потом он все же ушел, но вскоре вернулся с удивительно важным сообщением.       Роланд с Маленьким Джоном. Прекрасно.       — Есть причина того, что поцелуй не сработал, — сказал Робин, поднимая глаза на Реджину.       «Только не произноси это вслух, — мысленно взмолилась она. — Пожалуйста, только не произноси…»       — Я люблю другую, — сказал он, и сердце послушно отозвалось болью.       Черт возьми, с тех пор, как это сердце снова стало из черного кроваво-красным, оно то и дело принималось болеть. Оно болело за Генри — за него чаще, чем за всех прочих, за маленького Роланда — да, что ни говори, он был ребенком, и она что-то к нему чувствовала, болело за Робина. Или из-за Робина — да, так, пожалуй, будет вернее.       В том, что говорила ей Свон вчерашним вечером, было куда больше смысла, чем она могла себе представить. Реджина всегда была разной: и злой, и очень злой, и отчаянной, и даже глупой, но одно она знала о себе точно: самой себе она всегда говорила правду.       Нет, Робин не был героем ее романа. Обычный мужчина с самым обычным сыном и обычным образом жизни. Ничего героического, никакой магии, зато чувства долга — в избытке. И она ухватилась за это чувство долга руками и ногами, она поверила в него, она захотела его, потому что увидела в этом шанс стать, наконец, той, кем давным-давно хотел видеть ее Генри: стать их частью. Стать одной из них.       Он был очень похож на Дэниэля: тот же типаж, тот же характер, господи, да они даже внешне были похожи! И, наверное, это сработало бы, достанься ему та Реджина, та, которой она была много лет назад. Но она изменилась, и с этим ничего нельзя было сделать.       Первое время ей казалось, что это сработает. Они встречались, и маленький Роланд доверчиво держал ее за руку, и Робин заботливо открывал перед ней двери, и щекотал ухо щетиной, и шептал ласковые глупости. И она почти смогла, почти убедила себя в том, что это — именно то, что ей нужно, то, чего она хочет.       Но потом появилась Мэрион. И все рухнуло.       — Прости, что втянул тебя в это, — сказал Робин, так и не дождавшись реакции. — Мне жаль, но…       — Но ты ничего не можешь изменить. Я знаю.       В коридоре раздался топот мальчишеских ног и в кабинет влетел Генри.       — Я нашел его, — радостно сообщил он, не подозревая, какой неловкий в своем идиотизме момент прервал. — Знаешь, мам, тебе стоило бы убраться в склепе: там почти такой же бардак, как в моей комнате.       Реджина улыбнулась, принимая из его рук коробку.       — Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она у продолжающего мяться Робина. — Это, конечно, шанс, но… Я не поручусь за последствия.       — Да. Конечно, да.       Она вздохнула и, собравшись с духом, резко ворвалась рукой в ледяную фигуру, лежащую на диване. Секунда — и в ее ладони оказалось сердце.       — Хорошо, — сказала, рассматривая красный сгусток, не тронутый льдом. — Раз сердце еще живо, мы сможем сохранить его.       — И что? — спросил Робин. — Она навсегда останется такой? Живой, но замерзшей?       Ей показалось, или в его голосе ясно прозвучала надежда?       — Пока мы не найдем лекарство, — объяснила Реджина. — А я найду его, обещаю.       Робин кивнул, а она отошла к окну и прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Кажется, однажды она уже обещала нечто подобное, и даже сдержала свое слово. Вот только закончилось все тогда не слишком хорошо.       ***       Генри смотрел на нее умоляюще, и руки его лежали на ее руках, и его слова, его глаза, — все это разрывало остатки ее души на части.       — Спаси их, — просил он. — Пожалуйста, ты же можешь спасти их.       Спасти их — значило спасти Белоснежку и ее дочь. Двоих, в ком сосредоточилось все зло и напасти этого мира, двоих, одна из которых уничтожила ее любовь, а вторая отобрала у нее самое дорогое — ее сына.       Но он сказал «Я верю в тебя», и у нее не осталось выбора.       А потом была встреча, и все обнимались, и чертовы Чарминги целовали друг друга, а она прижимала к себе Генри и все никак не могла его отпустить.       Но он ушел сам.       — Хочешь есть? — спросила его настоящая мать.       — Конечно, — ответил он и вырвал руку из руки Реджины. — Увидимся позже, мам.       Может быть, именно тогда в ее голове впервые возникла идея стать одной из них? Или это было позже, когда чертова Свон пригласила ее на чертову вечеринку в честь их возвращения в Сторибрук, и она пошла, конечно, пошла, ведь там был ее сын.       Сын, который вскоре уселся рядом с Лероем и принялся болтать о жизни в Зачарованном лесу. Сын, который смеялся, слушая истории, и просил рассказать еще одну. Сын, который то и дело смотрел на чертову Свон, и совсем не смотрел на нее, Реджину.       Она оказалась чужой здесь. План провалился, и она признала это как признавала всегда: быстро и ясно.       Накинула плащ и вышла из кафе, никем не замеченная.       Во всяком случае, ей так казалось, потому что, не успела она дойти до машины, как кто-то схватил ее сзади за плечо и вынудил остановиться.       — Арчи испек торт, — Эмма задыхалась от быстрого бега. — Не останешься попробовать?       Реджина покачала головой. Единственное, чего ей сейчас хотелось — это оказаться дома, выпить стаканчик яблочного сидра, и убить двоих-троих случайно попавшихся под руку подданных.       — Спасибо тебе, — сказала она, и Эмма удивленно посмотрела на нее. — Спасибо за то, что пригласила меня.       — Так захотел Генри, — быстро объяснила Эмма. Слишком быстро, подозрительно быстро. — Я рада, что вам удалось побыть вместе.       Волна надежды толкнулась в грудь и подступила к горлу.       — Послушай, — выдохнула Реджина, стараясь, чтобы голос звучал максимально мягко и тепло. — Я бы хотела чаще с ним видеться. Может быть, ты позволишь ему иногда оставаться у меня на ночь? Его комната в моем доме… Она ждет его.       Она прочла ответ прежде, чем он прозвучал.       — Прости, но я не думаю, что это хорошая идея. Не уверена, что ему это нужно.       Реджина прищурилась, ощущая как леденеют пальцы, как кривятся губы, как давит в виски что-то мерзкое, что-то очень и очень злое.       — Ну, конечно, — сказала она ехидно. — Ты провела с ним пять минут и уже знаешь, что ему нужно. Спроси лучше у Дэвида, он заботился о нем, пока ты шлялась по Зачарованному лесу. Так же, как в течение десяти лет о нем заботилась я!       Эмма долго смотрела на нее, не говоря ни слова. А потом повернулась, чтобы идти.       — Нет, — слова вырвались прежде, чем Реджина поняла, что хочет сказать. — Нет, я… Прости.       Чувств, закружившихся в ней, вокруг нее, внутри нее, чувств, разрывающих изнутри, сдавливающих снаружи, было так много, что она едва могла дышать.       — Мне нужно, — голос зазвучал сипло и тихо. — Мне нужна помощь. Пожалуйста.       И она получила эту помощь. Никакой магии, никакого волшебства. Всю длинную и бессонную ночь Эмма просидела с ней рядом, на полу ее гостиной, и слушала ее сбивчивые рассказы, и приносила холодной воды в высоком стакане, и вытирала вафельным полотенцем ее мокрый от напряжения лоб.       — Ты справишься, — говорила она, когда Реджина начинала рычать от боли, раздирающей чувствами сердце. — Много лет ты не давала себе доступа к эмоциям, и сейчас они просто выходят наружу, понимаешь? Это пройдет, это обязательно пройдет. Ты справишься.       В эти секунды никого ближе нее у Реджины не было. Она знала, очень хорошо знала, что это — лишь морок, ночной морок, рожденный ее состоянием, но в этом мороке она впервые за долгие годы ощущала заботу и тепло. Еле заметное тепло, почти невидимое, но оно было, она точно знала: было.       Утром Эмма ушла, на прощание коснувшись губами ее лба. Ощутив это прикосновение, Реджина вспомнила вдруг тот единственный поцелуй, случившийся с ними почти год назад, после спасения Генри из шахты.       Ирония судьбы: тот поцелуй разделил их, а этот — как будто бы сблизил. Вот только пришел день, и близость оказалась иллюзией.       Когда они — Эмма, Дэвид и Мэри Маргарет — явились, чтобы обвинить ее в смерти доктора Хоппера, она даже не удивилась. Кого еще, в конце концов, им подозревать? Не Красную же шапочку, в самом-то деле. Они говорили, они предъявляли доказательства, они задавали вопросы, а она смотрела только на Эмму. Смотрела, будто спрашивая: «Неужели ты настолько ничего не поняла во мне? Неужели вся эта ночь, в которой ты была рядом, ничего не значила?»       Нет. Не значила. И осознав это, она осознала кое-что еще. Как бы она ни старалась, как бы ни пыталась, итог всегда будет одним. Она стала Злой королевой, и она умрет Злой королевой.       После этого дня Эмма Свон перестала для нее существовать. Во всяком случае, до момента, когда снова ворвалась в ее жизнь, и привнесла в нее куда больше потерь, чем кто либо привносил до этого.       ***       — Реджина.       Черт бы побрал младшую Чарминг. Она и в склепе умудрилась ее найти. В единственном месте, где можно побыть без страдающего Робина, без его замороженной жены, без героических принцев и принцесс.       — Что тебе нужно, Свон? Я немного занята, так что…       — Посмотри.       Она посмотрела. Фотографии: довольно много фотографий. Ну и что?       — Ты не понимаешь? — возмутилась, головой затрясла. — Это же я и Снежная королева, разве не видно? Притом, что я совершенно не помню ее, не помню, чтобы разговаривала с ней и вообще когда-либо видела.       Реджина вздохнула и посмотрела еще раз.       — И чего ты хочешь от меня в связи с этим? Чтобы я расшевелила твою память? Если ты не заметила, я немного занята: занимаюсь проблемой Мэрион, возникшей из-за тебя.       — И как успехи? Если будет нужна помощь — дай знать.       Это было странно. Реджина даже голову подняла, чтобы убедиться, что эти слова действительно прозвучали, а не были слуховой галлюцинацией. Эмма переминалась с ноги на ногу, но уходить, похоже, не хотела.       — Ты что… предлагаешь мне помощь?       — А что тебя удивляет? Ты не раз помогала мне, я готова помочь тебе. Только и всего.       Реджина помолчала, подбирая слова.       — Мисс Свон, — начала она, но Эмма перебила. Подошла, села рядом, заглянула в глаза.       — Хватит, а? — попросила она. — Ты эдак скоро захлебнешься своим ядом, и от тебя вообще ничего не останется. Посмотри на себя: сидишь тут одна, листаешь старые книги, ищешь способы спасти жену своего… разбойника.       — И что тебя не устраивает в этом, Свон? — не выдержала Реджина. — Разве не так поступают герои?       Эмма скривилась.       — Герои? Возможно. А нормальные люди идут за поддержкой к друзьям, напиваются, рассказывают сотни историй о своем возлюбленном и ищут подсказки для того, чтобы этого возлюбленного вернуть.       — У меня нет друзей, и ты отлично это знаешь. Был Робин, но ты отняла его у меня. И знаешь, что? Думаю, ты сделала это нарочно. Что ни говори, а он тебе никогда не нравился.       Реджина ждала, что Эмма вскинется возмущенно и уйдет, громыхая подметками своих нелепых сапог, но она отчего-то не уходила. Сидела тихо, словно обдумывала услышанное.       — Конечно, он мне не нравился, — наконец сказала она. — Вся эта история с татуировкой, предназначением и вашим счастливым финалом — чушь от первого до последнего слова.       О, да. Помнится, однажды она уже говорила это. Или, вернее сказать, кричала в лицо, прямо-таки сверкая праведным гневом и… чем-то еще. Они тогда вернулись в Сторибрук: вспомнившая Эмма и чужой, проживший какую-то совсем другую жизнь Генри. Больно было смотреть на него, больно было разговаривать с ним и видеть его взгляд: равнодушно-отстраненный, вежливый, но… Это был не взгляд ее сына. Это был взгляд постороннего мальчишки.       Но она пыталась. Пыталась подружиться, пыталась стать для него интересной и нужной. Пока однажды он не рассказал ей о женихе Эммы, за которого она чуть было не вышла замуж.       ***       — Ты хотела меня видеть, Реджина? Что произошло?       «Не кричать. Только не кричать. Если выпустить наружу весь гнев и ярость, от Сторибрука останутся только обломки, под которыми будет погребен весь чертов род Чармингов, включая мерзкую Свон и ее еще не родившегося братца. Только не кричать».       — Присаживайся.       Эмма-мисс-недоумение-Свон села на диван, Реджина же, мысленно считая до десяти, разожгла камин и движением руки подогрела кофейник, стоящий на журнальном столике. После этого она опустилась в кресло, не забыв расправить стрелки на брюках.       — Генри рассказал мне о твоем женихе, — сказала она, следя за дыханием и старательно возводя ледяную стену вокруг кипящих внутри эмоций. — Когда ты собиралась сказать мне о своем несостоявшемся замужестве?       Эмма смешалась и чтобы скрыть это, ухватила кофейник и разлила кофе по чашкам. Сделала глоток, закашлялась, посмотрела на Реджину. Жизнь в Нью-Йорке пошла ей на пользу: во всяком случае, джинсы, надетые на ней, годились на нечто большее, чем на половую тряпку, да и блузка была куда женственнее, чем привычно-грязные майки без рукавов.       — Я жду, мисс Свон, — напомнила Реджина.       — Я не сказала тебе, потому что это уже в прошлом, — выпалила Эмма. — Более того: даже если бы это не было в прошлом, каким образом это тебя-то касается?       Сосчитала до десяти, вдохнула-выдохнула.       — Это касается меня, потому что это касается Генри. Ты что, приводила этого… гм… мужика к вам домой? И спала с ним в комнате, соседствующей с комнатой моего сына?       Лицо Эммы налилось ярко-малиновым, на фоне которого светлые волосы стали еще светлее, а серые глаза как будто потемнели. Реджина снова сосчитала до десяти.       — Я не водила его к нам домой, — услышала она злое. — Обычно мы оставались у него, ясно? С Генри в этот момент сидела няня.       Няня для двенадцатилетнего подростка? Как мило. И глупо.       — Ты врешь, — еще один быстрый подсчет от одного до десяти. — Какая, к черту, няня? Ему двенадцать! И знаешь, что? Ему не слишком нравился этот твой жених, ясно? Могла бы поинтересоваться у сына, как он относится к твоему будущему мужу!       Эмма вскочила на ноги и сверху вниз посмотрела на Реджину. Теперь ее лицо было бледным, до синевы.       — Знаешь, что? — сквозь зубы прошипела она. — Я же не спрашиваю у тебя, под каким кустом Зачарованного леса ты трахалась со своим разбойником, так? И я не спрашиваю, как ты собираешься объяснить этот свой романчик Генри. Вот и ты не лезь в мою жизнь, поняла? Я не обязана перед тобой отчитываться.       Один, два, три, четыре…       Плотина рухнула, и даже до пяти досчитать не удалось.       В следующую секунду Реджина обнаружила себя на ногах, почему-то возле стены, к которой оказалась прижата еще больше побледневшая Эмма. Задыхающаяся Эмма, на горле которой сомкнулись сильные пальцы.       — Не смей так разговаривать со мной! — крикнула Реджина, ослабляя хватку. — Что ты понимаешь в моей жизни? Что ты можешь обо мне знать?       Рывок, и Эмма отпихнула ее — с силой, с яростью. Подвернулась нога и со всхлипом она свалилась на пол, обдирая ладони о грубую поверхность ковра.       — Как трогательно, — сказала, оскалившись. — Мисс Спасительница избивает Злую Королеву. Все очень в стиле детских сказок, правда?       Эмма издала какой-то звук, что-то среднее между рыком и выдохом, и накинулась на нее, опрокидывая на пол, хватая за плечи и, похоже, едва удерживаясь от того, чтобы по-настоящему ударить.       — Вы слишком неразборчивы в своих связях, мисс Свон, не находите? — продолжила издеваться Реджина, получая от этого какое-то странное извращенное удовольствие. — Не успела остыть земля на могиле отца Генри, как вы уже закрутили с одноруким идиотом, а после — радостно отдались в руки первого встречного, пообещавшего надеть вам кольцо на палец. Что дальше, Свон? Теперь снова будет мистер Подводка, или выберете кого-нибудь другого для удовлетворения своего либидо?       Господи, как же она ее ненавидела. Всю ее — покрытую аурой Чармингов лицемерку, играющую на стороне добра, но при этом позволяющую себе жить так, как хочется, жить без правил, без ограничений.       — Реджина, — выдохнула Эмма, тисками сжимая ее плечи и нависая сверху. — Если ты немедленно не заткнешься, я…       — Что, правда глаза колет, мисс Свон? — скривила губы Реджина. — И что вы мне сделаете? Заболтаете до смерти? Ты ведь даже ударить меня толком не можешь, чертово отродье благородных без меры Чармингов!       Она не поняла, как это произошло, но через мгновение ее лицо обожгло резкой болью, а после этого что-то раскаленно-влажное коснулось губ, и волосы на затылке оказались скручены в тиски сильных пальцев.       И не осталось ничего: ни треска поленьев в камине, ни царапающей спину шероховатости ковра, ни яркого света люстры над головой. Она словно перестала на несколько секунд быть Злой королевой, и мэром Миллс, и обманутой-всеми-Реджиной, она вообще перестала быть. Этот поцелуй даже не был поцелуем: просто губы, которые вжимались в ее собственные, просто тело, придавившее ее всем своим весом, просто светлые волосы, лезущие в лицо и нос и мешающие дышать.       — Не шевелись, — услышала она слова, доносящиеся откуда-то из вечной мерзлоты, из вечного тумана, из небытия. И перестала пытаться освободиться.       Никакой нежности, никаких ласк. Только грубый язык, врывающийся в рот, только руки, переместившиеся с затылка на грудь и сжимающие ее крепко, до боли. Только бестолковое движение бедрами вверх, неконтролируемое, пьянящее.       Неконтролируемое?!       Реджина открыла глаза, выпадая из морока, и изо всех сил сжала зубами губу Эммы. Та закричала, скатываясь с нее на пол и зажимая ладонью рот. А Злая Королева уже вернулась, уже заявила свои права, и не было смысла больше считать до десяти, и даже до двадцати больше не помогло бы.       Одним движением тела Реджина поднялась на ноги, вторым — расправила измятые брюки, третьим — запахнула неизвестно как оказавшуюся расстегнутой блузку. И посмотрела сверху вниз на лежащую на полу Эмму.       — Еще один раз ты позволишь себе такое, — сказала холодно, — и я разрежу тебя на мелкие кусочки, каждый из которых разбросаю по всем известным и неизвестным мне мирам. Еще один раз, Свон. И я сделаю это, клянусь.       Эмма завозилась на полу, одной рукой все еще зажимая рот, а другой пытаясь застегнуть растрепавшуюся, с вырванными пуговицами блузку.       — Еще только один раз.       ***       — Зачем ты это сделала? Тогда, у меня дома. Когда пришла поговорить о своем женихе из Нью-Йорка. Зачем?       Они сидели рядом на холодном полу склепа, и Реджина чувствовала только огромную, всепоглощающую усталость. Ей вдруг стало казаться, что вся эта история с Робином, Мэрион, даже Роландом, — и правда какая-то глупость, какой-то идиотский сюжет идиотской мыльной оперы, которые так любила смотреть по телевизору ее мать все недолгое время пребывания в Сторибруке.       А еще ей вдруг захотелось правды. Вот просто взять и спросить о том, что так давно беспокоило, что так давно отравляло воспоминания. Спросить и выслушать ответ. И, возможно, даже поверить?       Эмма вздохнула и Реджина покосилась на нее. Она тоже устала, конечно, устала — это было видно невооруженным глазом. Не все так уж ладно в королевстве Чармингов, верно? Ох, не все.       — Я хотела сделать тебе больно, — услышала она и не поверила своим ушам. Серьезно? Она решила сказать правду? — Хотела сделать что-то, что по-настоящему тебя удивит, понимаешь? Ты же всегда замороженная, каменная, и, ударь я тебя, это ничего бы не изменило: ты просто еще один раз убедилась бы в том, что ты — дерьмо, и с тобой можно обращаться как с дерьмом. А я на тот момент дерьмом тебя уже не считала.       Она снова вздохнула и опустила голову. Стыдно? Нет, что-то другое.       — Ты влюблена в меня? — спросила Реджина равнодушно.       — Нет, — покачала головой Эмма. — Конечно, нет. Думаю, после Нила я ни в кого не была влюблена, знаешь? Просто выбирала себе людей по принципу «чем равнодушнее, тем лучше», вот и все.       Реджина вздрогнула.       — И капитана Одноручку ты выбрала по тому же принципу?       — Да.       Эмма усмехнулась, а после и вовсе засмеялась. Реджина подняла брови: что смешного?       — Кэл славный, — объяснила Эмма, прервав смех. — Он хороший друг, и мог бы стать еще лучшим другом, знаешь? Но он-то как раз влюблен, и когда он поймет, что этого я никогда не смогу ему дать, дружба кончится.       Реджина пожала плечами, прогоняя вновь возникшее ощущение схожести. Схожести историй, схожести взглядов, схожести… чувств?       — Может, поэтому я и злюсь так сильно на твоего валенка, — продолжила Эмма, глядя на Реджину. — Я же прекрасно понимаю, что твой выбор был сделан таким же образом: не по принципу «хочу», а по принципу «безопасно». Скажи мне, Редж…       Она вдруг переместилась, оказавшись перед Реджиной стоящей на коленях. Положила ладони на ее бедра, заглянула в глаза.       — Скажи мне, только честно, Редж, — повторила она необычным, пугающим голосом. — Если бы завтра Робина каким-нибудь новым проклятием засосало в Зачарованный лес, ты бы отправилась спасать его? Ты бы пошла за ним?       Ответ вертелся на языке, и был ясным, и понятным, и разумным, но Реджина не хотела произносить его вслух. И, наверное, для того, чтобы этого не делать, для того, чтобы прекратить этот странный, пугающий разговор, она вдруг качнулась вперед и коснулась губами губ Эммы.       Тепло. Холодно. Жарко. Морозно. Влажно. Сухо. И все это — разом, одновременно, в одном касании, в одном движении, в одном поцелуе. И теплая кожа щек под ладонями, и пальцы, вцепившиеся в шею и царапающие ее кольцами, и запах ледяных каменных стен вокруг, стен, начавших вдруг пульсировать, сжимаясь и разжимаясь, и отдаваясь в такт легким движениям губ, ласкающих чужие губы.       — Это не похоже на сказочный поцелуй, — услышала Реджина, остановившись на мгновение чтобы перевести дух, и касаясь лбом холодного лба Эммы. — Это куда больше похоже на поцелуй настоящий.       Она по-прежнему стояла перед ней на коленях, и Реджина закрыла глаза, чтобы не видеть эту покорную позу, эти поджатые ноги, и волосы, бестолково рассыпанные по плечам.       «Еще минуту, — сказала она себе тихо и отчаянно. — Еще только одну минуту».       И снова — прикосновение губ, и кончик языка, ласкающий осторожно, напористо, и сильное крепкое тело под ее руками, и свитер, под который так легко забраться пальцами, ощупывая влажную от пота кожу и грубый ремень брюк. И возглас, вырвавшийся наружу и растекшийся по губам, по шее, по напряженным бедрам, проникший куда-то очень глубоко и оставшийся там памятью.       Но минута прошла. И все закончилось.       — Снова будешь говорить, что убьешь меня? — спросила Эмма, когда Реджина отстранилась, убрала руки и открыла глаза.       — Нет. Не буду.       Поднялась на ноги и вышла из склепа.       Она целовалась с дочерью Белоснежки и Прекрасного принца. Она действительно с ней целовалась.       Будь оно все проклято.